Книга Восхождение Морна. Том 5, страница 17 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Только огневик смотрел не на медведя… он смотрел на меня.

И пока его напарники пытались понять, что делать с новой угрозой, он уже принял решение. Может, посчитал, что я больше не опасен. Может, хотел закончить дело, пока новые игроки не вступили в бой. А может, ярость за Себастьяна всё ещё жгла его изнутри и требовала выхода.

Он вскинул руку, и огненный шар сорвался с ладони. Полетел прямо мне в грудь, и я видел каждое мгновение этого полёта: оранжевое пламя с белым ядром, раскалённый воздух, дрожащий вокруг него, расстояние, которое сокращалось слишком быстро. Не такой мощный, как тот, что свалил меня раньше, но мне хватит. Тело не слушалось, ноги приросли к земле, и я понял с абсолютной, кристальной ясностью, что уклониться попросту не успею.

Я закрыл глаза и приготовился к боли, которая сожжёт меня изнутри, но… вместо удара пришла волна жара, от которой затрещали волосы на висках, глухой рёв, в котором смешались боль и ярость, и запах палёной шерсти.

Я открыл глаза.

Передо мной стояла бурая стена, широкая, покрытая дымящимся мехом. Потапыч закрыл меня собой, принял огненный шар на спину, и его шерсть всё ещё тлела.

Маша покачнулась в седле. На её мантии дымилась прожжённая дыра размером с кулак, и сквозь неё была видна слегка покрасневшая кожа. Маша медленно опустила взгляд, посмотрела на рану, потом подняла глаза на меня и сощурилась от боли.

— Ауч, — сказала она тихо. Потом повернулась к Потапычу и добавила, почти шёпотом: — Потапыч… этот дядя меня обидел.

Медведь зарычал. Тихо, утробно, из самого нутра, и этот рык был страшнее любого рёва, потому что так рычит зверь, который уже решил убить и просто выбирает, с кого начать.

Справа зашуршал песок. Сизый поднялся, отряхнулся и поковылял ко мне, перехватывая биту, которую каким-то чудом не выронил во время полёта. Перья торчали в разные стороны, на клюве запеклась кровь из ссадины, но глаза были ясные и серьёзные, и впервые за всё время, что я его знал, в них не было ни капли дурачества.

Он остановился рядом, посмотрел на меня снизу вверх, и я увидел, как дёрнулся его клюв, будто он хотел выдать что-то привычное, громкое и дурацкое, но передумал.

— Братан, — сказал он тихо. — Ты как?

Я не ответил сразу, потому что честный ответ звучал бы примерно как «держусь на зелье и упрямстве, и первое заканчивается быстрее второго». Маша подъехала на Потапыче ближе, и медведь остановился так осторожно, будто боялся задеть меня случайным движением.

— Мы ведь успели? — спросила она, и голос дрогнул на последнем слове

Я посмотрел на неё, на ожог у неё на плече, на Сизого с его битой и ободранным клювом, на Потапыча, чья спина всё ещё дымилась, и что-то сжалось в груди, горячее и незнакомое, не имеющее отношения ни к боли, ни к ярости.

— Успели, — прохрипел я. — Спасибо…

Одно слово. Короткое, простое, из тех, что говорят каждый день и не задумываются. Но Сизый моргнул и отвернулся, будто ему в глаз попал песок, а Маша сжала губы и кивнула, быстро и резко, чтобы не расплакаться.

Рёбра скрипели, бедро горело, левая рука всё ещё висела плетью. Я понятия не имел, на чём держусь, потому что тело давно исчерпало все разумные аргументы в пользу того, чтобы оставаться вертикальным. Но они пришли ко мне на помощь, и пока они стоят рядом, у меня нет права сдаться.