Книга Восхождение Морна. Том 2, страница 19 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Охрененный карьерный рост, ничего не скажешь.

Голоса я услышал раньше, чем увидел свет.

Сначала неразборчиво, просто звук человеческой речи где-то впереди, за поворотом коридора. Низкий мужской голос, потом что-то выше, тоньше. Слов не разобрать, только интонации. Один говорит лениво, властно. Второй просительно, с надрывом.

Я подошёл ближе, ступая ещё осторожнее.

Комната в конце коридора. Дверь приоткрыта, не до конца прикрыли или специально оставили щель для сквозняка. Полоса тёплого света падает на вытертые доски пола, и в этой полосе пляшут тени от огня в камине.

Голос Феликса, теперь я узнал его безошибочно, звучал лениво, тягуче. С той особенной интонацией, которую используют люди, привыкшие, что мир вертится вокруг них и никуда не денется.

— Ну же. Сними это.

Второй голос был женским. Молодым и насквозь пропитанным страхом. Настоящим, животным страхом человека, который понимает, что выхода нет.

— Господин, я… пожалуйста… я не могу…

— Я сказал — сними.

Я подошёл к двери вплотную и заглянул в щель.

Феликс сидел в кресле у камина, и конечно же он нашёл идеальную точку, где огонь подсвечивает его профиль самым выгодным образом. Даже здесь, даже в чужом доме, даже когда рядом никого, кроме перепуганной служанки. Привычка, въевшаяся в кровь. Он, наверное, и в сортир ходит так, чтобы свет падал правильно.

Бокал вина в руке, нога закинута на ногу, на лице Смертельная скука и лёгкое раздражение от того, что приходится терпеть чьё-то утомительное присутствие. Он смотрел на служанку как на мебель, которая почему-то вздумала иметь своё мнение и отнимать его драгоценное время.

Камзол на нём был домашний, из тёмного бархата, но даже домашний камзол сидел как влитой, будто его шили прямо на теле. Ни складочки, ни морщинки, воротник идеально ровный. Волосы уложены так, что ни один не выбивается, хотя на дворе ночь и нормальные люди в это время уже давно растрёпаны и помяты.

Интересно, он спать тоже ложится в таком виде? Или у него есть специальный слуга, который причёсывает его посреди ночи, если вдруг кто-то придёт?

Перед ним стояла девушка. Молоденькая, лет восемнадцать, может меньше — с такими лицами сложно угадать, особенно когда они залиты слезами и перекошены от страха. Простое платье служанки, серое, застиранное до белёсых пятен на локтях. Белый передник, повязанный криво, будто она одевалась в спешке. Косынка на голове сбилась набок.

Она дрожала так сильно, что я видел эту дрожь даже через щель в двери. Мелкую, частую, как у воробья, которого достали из-под снега. По щекам катились слёзы, одна за другой, и она их даже не пыталась вытереть, будто уже не замечала. Или понимала, что это бесполезно, что они всё равно не кончатся.

Пальцы вцепились в ворот платья, сжались так, что ткань пошла складками. Она смотрела на Феликса снизу вверх, и всё её тело кричало о том, что она уже сдалась. Что никто не придёт на помощь, что никто не услышит, что за стенами этого уютного дома её крик потонет без следа.

— Господин, умоляю…

Голос срывался на всхлипы. Она качнулась, будто хотела упасть на колени, но не решалась, не зная, разозлит это его или смягчит.

Феликс отпил вино и поморщился. Не от вкуса — вино наверняка было отличным, Засыпкин не стал бы поить гостя дрянью. Поморщился от её голоса, от её слёз, от самого факта, что она смеет затягивать неизбежное.