Книга Милость королей, страница 312 – Кен Лю

Гин прищурилась:

— Ты думаешь, Куни отправляет меня в Ган для того, чтобы лишиться верных офицеров?

— Это одно из возможных объяснений.

— Но ведь мне было разрешено носить меч при его дворе – честь, которой не удостоился ни один из мужчин, даже его друзей, таких как Мюн Сакри или Тан Каруконо. Если король подозревает меня в честолюбии, то почему так поступил?

— Ты отказалась?

— Конечно нет! Я заслужила эту привилегию.

Луан покачал головой:

— Я не знаю, о чем думает Куни, но мне хорошо известно, что власть очень меняет как самого человека, так и его отношение к окружающим. Кого понял это раньше всех нас и мудро прикинулся глупцом, чтобы не вызвать подозрений. Если бы он сознательно не замарал свое имя, Куни в какой-то момент мог решить, что у него пытаются отобрать людей и доверие подданных.

— Ты всегда, даже в тех случаях, когда получаешь заслуженную награду, думаешь о худшем?

— Это единственный разумный подход к жизни. Рассчитывать на благосклонность сильных мира сего все равно что при полете на воздушном змее полагаться на ветер.

Гин чуть пришпорила свою лошадь.

— Не хочу даже слышать о разумном подходе. Я рисковала всю свою жизнь и знаю, как повести за собой солдат, в то время как Куни может вдохновить разве что генералов. Моему честолюбию льстит, что я служу великому повелителю.

— Но чтобы захватить власть, ты убила Шилуэ. Так ли хорошо ты знаешь свое сердце? И думаешь ли о том, как к этому могли отнестись другие? Если не уйдешь на покой до тех пор, пока путь к власти будет оставаться открытым, может так случиться, что тебе придется сражаться за свою жизнь.

Лицо Мадзоти превратилось в непроницаемую маску.

— Однажды у меня был шанс предать Куни, но я отказалась. Мир полон не только грубой силы и бессердечных предательств, так что у него нет причин меня бояться, как, впрочем, и у меня опасаться его мести.

Возвращались в город они в полном молчании.

В Димуши Мадзоти хотела еще кое-кого навестить. Во-первых, необходимо было отыскать разбойников из шайки Серого Крыса и искалеченных им детей.

Это оказалось непросто, но магистрат и констебли Димуши охотно согласились помочь одной из самых могущественных новых аристократок Куни Гару, и через некоторое время к ней привели полдюжины каторжников, закованных в цепи.

— Это все, кого смогли найти, – сказал сопровождавший бывших разбойников констебль. – Даже таким, как эти, нелегко приходится во время войны.

— А что с детьми? – спросила Гин.

— Думаю… никто из них не выжил.

Мадзоти кивнула и отвернулась, а после того как справилась со слезами и проглотила подступивший к горлу ком, приказала отсечь всем руки и переломать ноги.

Когда распоряжение было выполнено и солдаты с трудом удерживали тела, в которых едва теплилась жизнь, Мазотти сказала:

— А теперь посмотрите на меня: это последнее, что вы увидите в жизни.

Затем она приказала выжечь всем глаза раскаленным железным прутом. Казалось, земля содрогнулась от нечеловеческих воплей, а горожане едва не лишились чувств от ужасающего зрелища.

— Это вам за искалеченных детей.

Напоследок Мадзоти приказала проколоть всем барабанные перепонки, чтобы собственные крики эхом отражались в их сознании до конца дней.

Следующим был визит к старой прачке, некогда поделившейся с девчонкой-беспризорницей своей нехитрой трапезой. Ее поиски заняли больше времени, но Гин разослала своих солдат по всем деревням, расположенным на берегах реки Лиру, и ее наконец нашли.