Книга Пустующий трон, страница 527 – Кен Лю

— Но ты боялась открыть мне правду о себе, – заметил он.

— Я не знала, что ты на самом деле чувствуешь, – ответила Фара. – Мне хочется… чтобы ты любил меня как Одуванчика, а не за то, что я принцесса. Пожалуй, это тщеславно, но… предпочитаю, чтобы люди видели меня настоящей.

Он вспомнил, как они обсуждали искусство, госпожу Миру и Гегемона. Казалось, это было целую вечность назад.

— А еще, – осторожно добавила Фара, – я боялась, что если ты окажешься простым воином льуку, то мне не позволят быть с тобой. Скажут, что для принцессы сие просто возмутительно. Это было бы очень тяжело пережить, поэтому я всячески оттягивала момент истины.

«Как и я сам», – подумал Кинри.

— А разве сейчас что-нибудь изменилось? – машинально спросил он.

— Конечно! – воскликнула Фара. – Боги смилостивились, и оказалось, что никакой ты не льуку, а дара, да еще и брат Дзоми!

— Это как-то влияет на твое отношение ко мне? – уточнил Кинри. – Теперь ты видишь меня в ином свете?

— Не понимаю… – Фара запнулась.

Взгляд Кинри опустился на толстую, всю в мутных разводах, книгу, озаглавленную «Гитрэ юту».

«Познай самого себя. В этом главная проблема. Я совершенно себя не знаю».

— Пожалуй, – он сглотнул подступивший к горлу ком, – я хотел бы побыть один.

Фара разразилась криками и слезами, после чего ушла, оставив после себя тишину. Дрожащие пальцы Кинри нащупали до сих пор еще так и не развернутый платок.

Аромат одуванчиков и песчаных роз навевал мысли о беспомощных кораблях в бурном океане и семенах, несомых могучим ветром.

Кинри передал стражникам, что хочет встретиться с Дзоми. По мнению льуку из Укьу-Тааса, из-за лживой натуры дара книгам и документам этого народа, равно как и их хитроумным изобретениям, доверять было нельзя. Теперь Кинри задумался, не было ли это недоверие сродни возмущению обворованного вора. Весь двор Крифи, начиная с Танванаки и его матери и заканчивая придворными историками, очевидно, культивировал идею лжи.

Но он все еще лелеял надежду, что в историях его детства были хотя бы обрывки истины. Шаманы льуку оправдывали свое недоверие к книгам тем, что, в отличие от живых свидетелей, книги нельзя допросить и заставить их отстаивать свое содержание. Но теперь у Кинри появился доступ хотя бы к одному из авторов, прочитанных им прежде перевоспоминаний.

И он решил обсудить с сестрой доклад о сражении на перевале Надза.

— Это правда? – спросил он.

— Нет, – сурово отрезала Дзоми.

Сердце Кинри аж подскочило от волнения.

«Неужели? Значит, тэкьу Тенрьо все-таки оболгали?»

— А какова же тогда истина?

— Ее не выразить словами, – ответила Дзоми. – Мою мать заживо сожгли гаринафины по приказу Тенрьо. Чтобы передать правду, важнее всего были мои чувства, но я не нашла подходящих слов. Однако я была обязана сообщить императрице сухие факты: количество погибших, каким образом они погибли, что говорили на поле боя. Можно ли из всего этого сложить истину?

Кинри промолчал.

«Вряд ли я смогу научить тебя истине. Только опыт станет для тебя настоящим учителем», – вспомнились ему слова покойной наставницы.

— Я читала другие сообщения о чудовищных преступлениях, совершенных льуку в ходе завоевания Руи и Дасу, – сказала Дзоми, – но сама не была тому свидетелем, а потому не включила их в свой доклад. Мне хотелось, чтобы мои показания были лишены субъективной оценки, чтобы к ним невозможно было придраться, чтобы императрица могла судить о ходе войны по фактам, а не по эмоциям.