Книга Пустующий трон, страница 477 – Кен Лю

— Коварство.

— Аморальность.

— Подлость!

— Недобросовестность!

— Нет-нет, – перебила их Одуванчик. – Думаю, Мота имел в виду нечто другое. Мы все невысокого мнения о Тифане, но он-то видит себя в ином свете. Никто не считает себя злодеем.

Мота кивнул. Он поднял руку и изобразил, как будто держит нечто тяжелое.

— Золото? – предположила вдова Васу.

— В точку, – ответила Одуванчик. – Хотя сам Тифан, вероятно, предпочтет иную формулировку: «власть», «доступ к ресурсам», «щедрость» или что-нибудь в этом духе.

— Логично, – согласилась Мати. – В первом раунде он использовал самые дорогие ингредиенты, приготовленные наиболее изысканным способом.

— А во втором потратился на декорации, лампы и созвал работников со всех Островов, – добавила Лодан.

— Его вдохновляют вещи, которые можно купить за большие деньги, – присоединилась к обсуждению вдова Васу. – Поэтому Хуто считает, что окружающим нравится то же самое. А раз в этом раунде позволено нанимать людей со стороны, то он наверняка привлечет исполнителей по своему вкусу.

— Тифан не устает демонстрировать это качество, – сказал Кинри. – Но поскольку мы знаем его историю, то сможем в противовес создать свою.

Они с Одуванчиком улыбнулись друг другу.

Мота снова умолк, обдумывая зацепившие его слова девушки: «Все равно как человек, ставший заложником своей истории».

Кинри застал Одуванчика за рисованием на кухонном дворе.

Вокруг кипела работа. После победы во втором раунде многие сотрудники вернулись, решив, что никакого проклятия на «Великолепной вазе» больше не лежит. Пока повара и их помощники носились вокруг хлебопечек и изогнутых зеркал солнечных жаровен, таскали воду и дрова, ощипывали цыплят, чистили рыбу и заваривали на огне крем, Одуванчик стояла за мольбертом посреди всей этой кутерьмы и сосредоточенно оглядывалась, изредка делая решительные взмахи кистью.

Кинри тихо подошел сзади, не желая ее беспокоить. Ему хотелось лишь быстро взглянуть, что она рисует, прежде чем продолжить работу. Ужин был в самом разгаре, и Лодан и Мати требовались все свободные руки.

Картина оказалась небольшой, фута четыре в диаметре. Одуванчик использовала только черную тушь, и бумага была покрыта неровными пятнами всевозможных размеров вперемешку с тонкими завитками. Время от времени девушка опускала кисть в ведерко у ног, отступала на пару шагов и с расстояния махала кистью на бумагу, обдавая ее мелкими брызгами туши. Девушка работала столь энергично, что и платье, и лицо у нее были в чернильных точках и мазках.

Кинри с отвисшей челюстью смотрел на мольберт. Он видел много картин в стиле Дара, как в Укьу-Тааса, так и на гинпенских рынках, но ничего подобного прежде не встречал. Казалось, на бумаге одновременно отпечатались и причудливые логограммы ветрописной каллиграфии, и следы вроде тех, что остаются на береговом песке при отливе, и тонкие паутинки в каплях утренней росы, и извилистые потоки замерзшей лавы морозной зимой.

Но больше всего эта работа напоминала голосовые картины льуку.

Одуванчик вдруг резко попятилась, замахнувшись кистью для очередного хлесткого броска. Завороженный Кинри не успел отскочить, и покрытая тушью кисть ткнула его прямо в нос.

После неловких взаимных извинений молодые люди переглянулись. Черное пятно на носу и половине лица Кинри рассмешило Одуванчика.