Книга Говорящие кости, страница 154 – Кен Лю

— Я… я не понимаю.

— Моя мать погибла, сражаясь за Дара, но на имени ее до сих пор красуется навешенный придворными историками ярлык предательницы! – выкрикнула Айя. – Где уж тебе понять, что значит быть дочерью Гин Мадзоти!

Она смолкла, не в силах продолжать. Да, Фара не знала своей матери, умершей в родах, – это верно. Но Фара росла в окружении родных братьев и сестры, а также тетушек, сидела на коленях у любящего отца, всегда находившего время рассказать дочери сказку или поинтересоваться, выполнила ли она домашнее задание. Фара понятия не имеет, что значит расти во дворце одной, когда твой отец неизвестно кто, а мать вечно на войне или занята государственными делами. Даже когда Гин была жива, она служила для дочери этаким символом, суровым голосом, вечно требующим соблюдать дисциплину. Великая маршал Мадзоти была для Айи скорее недосягаемой величественной фигурой, которую девочка знала по приукрашенным легендам из уст восхищенных генералов и робеющих придворных, чем родным человеком. Ближе всего к матери она чувствовала себя, когда много лет спустя после смерти Гин Мадзоти работала над ее сочинением «Искусство войны».

Айе чуть ли не с пеленок упорно внушали: «Твоя мать – выдающийся стратег, величайшая воительница всего Дара. Она – истинное воплощение мутагэ. Тебе следует гордо нести фамилию Мадзоти и всячески стараться быть достойной ее».

Не было для нее иного пути в жизни. Совсем никакого.

А потом все рухнуло: мать низложили, заточили в тюрьму, опорочили. В мгновение ока она лишилась всего.

— Мамино поместье – которому предстояло стать моим – отобрали у нас вместе с добрым именем! – вскричала девушка, не в силах выразить свои чувства, ибо любые слова в данном случае подходили плохо, будучи лишь бледной тенью невыразимых ярости и стыда, борющихся в ее сердце.

— Ах, Айя… – Голос изменил Фаре. – Ты не знаешь… Жаль, что я не могу… Не стоит верить всему…

— О чем ты говоришь?

Фара беспомощно поникла:

— Мне достоверно известно, что маршал Мадзоти не была изменницей.

— У тебя есть доказательства этого?

— Нет. – Она сокрушенно покачала головой.

Откровение Фары показалось Айе жалким бесполезным лепетом. Ну что такого особенного может знать эта избалованная, выросшая в тепличных условиях принцесса? Разве способна она понять, что чувствует Айя?

Легко ли смириться с тем, что твоя знаменитая мать оказалась государственной изменницей? С другой стороны, как тут не поверить, если все вокруг твердят об этом? Мама ведь тоже поначалу говорила, что обвинения ложны, но в конце концов все-таки пошла воевать за Трон Одуванчика, не требуя, чтобы ее имя обелили. Какой еще вывод могла сделать Айя, кроме того, что маршал Мадзоти и впрямь опозорила свое имя и предала те самые идеи, уважение к которым настойчиво внушала дочери?

Даже Дзоми Кидосу, раскаявшаяся в своем обвинении и со слезами молившая Гин Мадзоти о прощении, после гибели маршала упорно избегала обсуждать истинную подоплеку событий. «Иную правду лучше не знать» – это было самое откровенное заявление Дзоми на сей счет. Какое мрачное утешение должна была предположительно получить Айя от таких слов?

Ей оставалось лишь попытаться выстроить заново все, что разрушила мать, вернуть то, что она потеряла. Дочери приходилось, к добру или к худу, проживать историю, которую рассказывали о ее матери другие. Гин Мадзоти была гениальным полководцем, однако, увы, не отличалась преданностью, – таким оказалось наследие, которое Айе следовало принять, а потом, сделав соответствующие выводы, исправлять положение.