Книга Янтарная гавань, страница 312 – Виолетта Орлова

— Вряд ли человек способен правильно толковать поведение единорогов. Я не имею понятия. Просто говорю, что знаю.

— Значит, он волновался за меня?

— Да, наверное.

— Это предназначение, о котором ты говоришь, как-то связано с «Последним словом единорогов»?

— Я не могу тебе сказать.

— Ах, Инк, это какая-то ерунда. Ты вроде и начал рассказывать мне свою историю, но при этом не договариваешь всего… Не думать о других я не могу, даже осознав факт собственной важности и значимости, как ты говоришь.

— По крайней мере, ты теперь осведомлен, что я готов умереть ради тебя. Надеюсь, в дальнейшем это убережет тебя от глупостей.

— Скажи лучше, что мы будем делать дальше? Что говорят раторбержцы?

— У нас есть хорошие новости и плохие. С чего начать? – все тем же мрачным и немного заунывным голосом поинтересовался Инк.

Утро принесло с собой странные приторные ароматы, среди которых можно было различить пряную корицу и жженый сахар. Казалось, эта сладость застыла в воздухе, подобно сусальному леденцу, вытеснив все остальные запахи, характерные обычно для моря. Дул южно-восточный ветер. Даниел раньше других очнулся от своего болезненного сна, и первое чувство, которое он испытал, был голод, неумолимый, острый, вызывающий мучительную слабость во всех конечностях. Тщедушный юноша невольно издал стон, однако, увидев, что никто не собирается отдавать должного его жалобам, погрузился в мрачное созерцание солнца, медленно поднимавшегося на небосклон. И так как в этот момент самому Даниелу было очень трудно и плохо, то ему казалось, что и солнце в свою очередь с трудом карабкается ввысь, подобно немощному старику, вооруженному одной лишь тонкой палочкой.

Остальные тоже проснулись. Кирим, у которого руки были связаны спереди, изловчился и достал бутыль с питьевой водой, которую им принесла вчера вечером Диана. Отпив несколько глотков сухими, запекшимися от крови губами, армут заботливо напоил своих друзей. Затем он подцепил рукой с грязного пола замусоленный кусок холодного карпа, поднес к покалеченному рту и с диким наслаждением вгрызся в нежное, слегка недожаренное мясо.

— Как тебя не выворачивает наизнанку от этой сырой рыбины? – ворчливо поинтересовался Даниел, наблюдая за порывистыми движениями армута, характерными скорее для дикого зверя, но не человека.

— Если бы ты хоть раз побывал в шатрах, тебе бы и не такое довелось попробовать, – хмыкнул Кирим, небрежно пошевелив плечами.

— Мой отец вовсе не кормил вас сырой рыбой, – холодно возразила вдруг Тиллита. – Рабам давали молоко, инжир и плов с мясом и сухофруктами.

Кирим поежился, услышав жесткие слова подруги. Он будто наяву вспомнил собачью миску с налитым доверху прогорклым маслом, постылую конуру, изящные цепочки, приковывавшие несчастных рабов к разлапистым мраморным деревьям. Кирим хотел было ответить Тилли, но запал его угас так же быстро, как появился, и армут погрузился в угрюмое молчание. Юноша, в отличие от своего лучшего друга Артура, не обладал столь полезным качеством, как оптимизм; несмотря на горячность и эмоциональность натуры, в трудные моменты жизни Кирим становился пассивным и вялым, как в шатрах, когда он еще был Лэком. Олень не умел ободрять других и, откровенно говоря, сейчас и сам не отказался бы от утешения.