Книга Янтарная гавань, страница 16 – Виолетта Орлова

— Это не он, а ты спятил! – вдруг обвиняющим голосом воскликнул Тин, покраснев от едва сдерживаемого гнева. – Ты совершенно спятил!

Дорон в каком-то изумлении посмотрел на своего сына. В первый раз за всю жизнь его кроткий, добродушный и в целом нешкодливый мальчик позволил себе повысить голос на отца! Господин Треймли еще ни разу по-настоящему не наказывал сына, однако сейчас, услышав в свой адрес столь нелестное обвинение, невероятно рассердился и даже обезумел. Гнев застилал ему разум. Резко шагнув вперед, он со всего размаху влепил сыну пощечину, которая была такой силы, что Тин не удержался на ногах и отлетел в дальнюю часть веранды, неудачно ударившись головой об угол смастеренного им же самим стола.

От неожиданности и обиды мальчик вскрикнул и тут же прикусил себе губу от боли, так как острое дерево до крови расцарапало ему висок. Но в тот самый момент, когда его светлые, пылающие праведным гневом, глаза посмотрели на отца, Дорон вдруг поспешно бросился перед ним на колени.

— Прости меня, сынок… Прости, мой дорогой… – в совершенном бессилии прошептал мужчина, обнимая сына за плечи. – Я не сдержался… Я и правда спятил, раз позволил себе такое… Мне так хочется, мой дорогой, чтобы у тебя все было хорошо… Я предчувствую, слышишь, сердцем предчувствую, что общение с Артуром не доведет тебя до добра… Конечно, я подлец, что говорил тебе обо всем этом, но я так переживаю за тебя, мой мальчик! Мне так не хочется, чтобы ты повторял мою жизнь… Ведь, по сути, я вынужден трястись от страха за свою семью каждый раз, когда приходит птичий налог! Ты должен жить по-другому, мой хороший. Прости меня, прости… – мужчина повторял эти слова в каком-то болезненном, безумном исступлении, и Тин, глядя на него, тоже чуть не расплакался. Конечно, он тут же простил своего отца, разве могло быть иначе? Однако этот странный разговор жестким комом засел у него в горле, оставив после себя неприятный осадок.

Никто так и не узнал об этой беседе, даже сам Артур. Когда юноша поинтересовался у своего друга, отчего у того рассечен висок, то Тин, жутко краснея от неудобства и стыда, соврал, сказав, что неудачно ударился о выступающую из гнездима ветку. У мальчика не хватило духу рассказать Артуру о том, как обошелся с ним господин Треймли. Тин робел от той мысли, что его друг, – человек, которым он (не без преувеличения будет сказано) втайне восхищался, вдруг узнает о том постыдном разговоре. Однако, несмотря на то, что мальчик умолчал о произошедшем, он все же предупредил Артура, сказав ему:

— Мой отец тебе не верит, Арч. Прости его, пожалуйста, – мальчик не прибавил более ни слова, и, когда он это говорил, то глаза его виновато смотрели в пол.

Артур ласково взглянул на своего друга. Юноша обладал достаточной проницательностью, чтобы понять Тина.

— Ничего страшного. Главное, что ты мне веришь.

Тин тут же оживился, и в его светло-карих глазах заиграли смешливые искорки. Приятели больше не говорили о грустном, и вся их компания почувствовала заметное облегчение, когда наступил, наконец, долгожданный день отъезда в школу. На этот раз они путешествовали на спине единорога Маркиза также втроем, но без господина Треймли, который объяснил это тем, что ребята уже достаточно взрослые для самостоятельного путешествия. Артур, однако же, подозревал, что Дорон чувствует огромную неловкость в его присутствии, и сам не дождется поскорее расстаться с нежеланными гостями.