Книга Первенцы, страница 141 – Дарья Чернышова

— Правда? Вы это можете?

— Я могу все, дорогая, – доверительным полушепотом произнесла госпожа, вызвав коротенький смешок служанок.

Компаньонка хмыкнула и подумала: «Когда Матей из Тарды меня вылечит, я тоже буду смеяться».

Они, как будто решив ее подразнить, стали вслух читать всякие стихи, какие угодно, кроме строчек Ясменника. Дурацкая игра без правил и победителей – неужели так теперь будет всегда? К радости компаньонки, вскоре все прекратилось, потому что повозка, натужно заскрипев колесами, довольно резко остановилась.

— Что такое, Кашпар? – поинтересовалась Лукия, с тихим шорохом отодвинув занавеску.

— Оставайтесь внутри, – раздался уверенный мужской голос. – Кто-то преградил путь, но Отто, думаю, разберется.

— А где мы? – обеспокоенно спросила компаньонка.

— Мне сказали, где-то здесь пепелище, – ответил Кашпар, – и курганы Старой Ольхи.

В день, когда сгорела усадьба Ольшанских, ветром сгибало пополам деревья. Огромное поле, посреди которого раньше высилась крона колдовской ольхи, продувалось во все стороны между лесом и осиновой рощей. Сегодня все совсем не так: Гашек не ощущал ни порыва, ни даже легкого дуновения. На западе показались три темных точки: возвращались разведчики.

— Идут! – прокричал издалека Соловей.

«Даже индюком орать умеет, не отличишь, – говорили про него в отряде, – и стреляет, собака, отлично». Гашек не вполне понимал, зависть это или восхищение, но на всякий случай держал дистанцию. Он запомнил, может, с десяток имен рядовых и хорунжих, и все эти люди в числе других строились теперь в шеренги: каждый при хорошем оружии, на верном боевом коне. «Столица нас не забудет, – предвкушал Гоздава, почему-то приговаривая: – Снега бы только нападало поменьше».

Линия горизонта, как гусиное перо, которым Гашек так и не научился пользоваться, постепенно заполнилась чернилами. Две армии остановились друг напротив друга. Людей у Тильбе приблизительно вдвое больше – если не знать, что еще шесть полных хоругвей гетмана притаились в лесу. «Успеем показаться во всей красе, – объяснял Бруно. – Сейчас нам нужно будет договориться, так что постараемся их не смущать».

Здесь, на поле, остались со своими воинами Кулхавый и троица братьев Чубов, которых дожидались в Рольне. Старший, когда ему представили Гашека, высоко поднял палец, мол, стой на месте, ушел и вернулся с тяжелым шлемом, похожим по форме на куриное яйцо. «Надень и не снимай, – настойчиво велел Чуб. – Вижу, он тебе очень нужен». Гашек не разобрался, как к этому относиться, но подарок принял.

На той стороне плясали на шлемах и латах солнечные блики. В первых рядах воинов Тильбе оказалось немало верховых: среди них, наверное, сам господин Отто и…

— Там, на вороной лошади! – Куница ткнул пальцем. – Это ведь она, да? Это Итка?

— Может быть, – процедил Бруно и коротко кивнул гетману. Развернул коня. – Гашек, поедешь с нами.

Куница тоже подался вперед. Саттар перехватил поводья его лошади.

— Куда собрался? Не хер тебе там делать.

Они начали спорить, но Гашек уже пустил кобылу рысью вслед за Гоздавой и Бруно и не мог расслышать отдельных слов.

Преодолев с половину разделяющего армии расстояния, главарь сделал знак остановиться – может, потому что встречаться посередине справедливее всего. Теперь Гашек убедился наверняка: в первых рядах среди людей Тильбе сидела верхом на Вечернице Итка – живая и, кажется, здоровая, в бурой стеганке с воротником. Куда же делся, в конце концов, тот черный кафтан? «В моей стране черный – самый красивый цвет, – сказала как-то раз Танаис, – черный, как плодородная земля».