Книга Близнецы. Том 1, страница 203 – Дарья Чернышова

— Ты сказала, что видела стихи у меня на столе. Это был черновик про трех птиц на дереве?

— Да.

«Значит, в тот день. Когда я не запер дверь».

— И ты сама обо всем догадалась?

— Я подозревала раньше. Просто все встало на свои места.

«Нет, Нора. Все рухнуло в бездонную пропасть».

— Тогда как тебе взбрело в голову заявиться ко мне со своим приданым?

— Я подумала, тебя это утешит.

Сомкнув осознанным усилием челюсти, Алеш вытянул вперед правую руку и положил раскрытую ладонь Норе на грудь.

Девушка подалась вперед, опустила веки, чуть запрокинула голову, предчувствуя негу. Ткань ее платья на ощупь оказалась как спелая ягода. Алеш, отсчитав десяток быстрых сердечных ударов, отнял руку, в задумчивом жесте сунул ее под мышку и произнес:

— Хм.

— Что? – распахнув глаза, насторожилась Нора.

— Похоже, сердце у тебя все же есть, – помедлив, ответил Алеш. – Но если вдруг соберешься умирать раньше меня, окажи любезность, завещай мне свое тело. Было бы любопытно удостовериться.

Пока постепенно менялось выражение ее лица, Алеш оказался уже на пороге. Низкий голос Норы, зовущий по имени кого-то из братьев, он услышал в конце темного коридора.

«Хорошо хоть дорогу запомнил. Как чувствовал».

А времени оставалось в обрез.

Он, к счастью, нашел подмастерья там, где оставил: Ремеш, облепленный девицами, смиренно тонул во внимании – и только заметив Алеша, наконец оживился.

— Уже?

— Да. Едем отсюда.

— Вы знаете, мастер, – заговорил Дубский осторожным шепотом, – хрен с ним, с дозволением. Увижу снова Марику – тут же и женюсь.

«Скорее всего, это будет самое верное решение в твоей жизни».

Пока они вместе бодро шагали к конюшням, ловя на себе все более косые взгляды все активнее перешептывающихся слуг, оживление Ремеша постепенно сменялось тревогой. Алеш чувствовал лишь закипающий гнев.

У конюшен, где их ждал насупившийся Савуш, Дубский нервно прочистил горло.

— Что вы такого сделали?

«Спроси лучше, чего я не сделал».

Алеш посмотрел в сторону закрытых ворот. От его взгляда они, к сожалению, не открылись. Там рядом еще кряхтела незапертая калитка, но в нее можно было пройти только пешком или ребенку верхом на ослике. Чалая сошла бы за ослика во всем, кроме размеров. Алеш почти решился бросить ее здесь.

И вдруг суета двора нахлынула волной на ворота, и заскрипели натужно их большие петли.

«Я чего-то не знаю о силе своей ярости?»

Он ощутил даже укол легкого разочарования, когда понял, что дело в долгожданных гостях.

Уже знакомый им развеселый Рутус влетел домой на лихом пегом жеребце. Следом плелся, лелея старую лютню и подстегивая ленивую лошадь, юный Кирилек, такой почему-то важный для господина Раске. Они оба проводили взглядами трех проскочивших в открытые ворота всадников, едва ли успев признать в них недавних слушателей.

«Спасибо и прощайте!»

Теперь опять восток – еще пес знает сколько рассветных лучей в лицо.

Дорога под конец стала будто бы тяжелее: чалая без контроля Тавина сумасбродствовала, как в самом начале, Савуш с Дубским расстреливали друг друга взглядами, а Алеш просто неистово, смертельно устал. Чума, политика, семейные дрязги и чужаки с дальних берегов – от всего и сразу голова пухла, как дрожжевое тесто, и даже во сне пыталась что-то упорядочить. Младший Дубский то и дело расспрашивал о том, что произошло в Залесье, но Алеш отбрехивался общими фразами. На этом отрезке пути ему стало приятнее беседовать с Савушем – то есть многозначительно молчать.