Книга Сирингарий, страница 199 – Евгения Ульяничева

Зашел разговор про источники силы, про жилы, про тягу, про угольный жар. Про ветер говорили, про воду, про ворот…

— А много я испытал, много перебрал, — говорил Кулебяка, вина себе подливая, — и скажу тебе как на духу, сестрица: нашел. Сто лошадей — куда там!

Амуланга прищурилась с усмехом:

— Механику какую подсобрал?

Рассмеялся мастер.

— Лучше! В жизни не угадаешь, в жизни не узнаешь! Вот завтра и покажу всем, на что моя сила сподобна!

— Я знаю! Знаю! — вдруг подскочил Сумарок.

Амуланга аж поперхнулась, Кулебяка и то вздрогнул, обернулся круто, чуть вино из чарки не выплеснул.

— Итить твою, Сумарок, — вымолвила кукольница, кашляя в кулак. — Чего вопишь, что знаешь-то, окаянный?!

— Что на годовщину подарю! — ответствовал чаруша радостно.

И обратно спать, ровно и не просыпался.

— Вот молодежь пошла, — посетовала Амуланга, — в мое время какие годовщины, кажду годину друга новина, ни на ком не засиживалась, а эти скучные стали, что волки — который год с одним и тем же…

— Не говори, — поддержал Кулебяка, орешки катая, — умели раньше отцы жить на широкую ногу.

Зевнул, вздохнул, подмигнул.

— Пойду я, подруженька. Спать пора, сил набираться, чтобы завтра со всем управиться… И тебе бы прилечь.

— Верно говоришь. Давай, провожу, и — спать, спать… Уж, верю, эта ночка хоть покойно пройдет. Спутник мой, слышь, все тревожится, все марится ему стук какой из-под половиц, того гляди, под землю полезет.

Поднял палец Кулебяка, отмолвил важно:

— Не хули его, сестрица. У рыжих завсегда кровь горяча, а у молодых так вовсе ходит-бродит, ровно вино играет. Дай срок, угомонится.

— Да кабы прежде самого не угомонили, — цыкнула Амуланга.

Засмеялся Кулебяка негромко. На том и распрощались.

Ночью наново застучало — Сумарока ин подкинуло.

Забарабанило неумолчно, будто над самым ухом.

Чаруша полежал, слушая, затем осторожно под кровать заглянул, под стол, под лавку. Призадумался.

Может, опризорили? Так вроде не брал его глаз дурной, кнутова метка отворачивала. Или кикичку подселили?

Амуланга в этот раз не проснулась: видать, крепко ее ярмарочное гуляние, представление да тары-бары с Кулебякой утомили.

Сумарок не поленился за дверь выйти. Спустился, во двор выглянул — никого, только пес дворовый подбежал, пальцы понюхал, ткнулся в ладонь мокрым носом, чего не спишь, мол?

Вернулся, крепко озадаченный.

А тут и стук прекратился, будто вовсе не было.

В смущении Сумарок остался.

Видать, совсем я плох головой сделался, решил.

Утром хоть и вышли вместе, дальше каждый сам по себе отправился: Амуланга к оружейникам вогненным да градодельцам, а Сумарок, как с Красноперкой условились, ждал-поджидал ее у карусели потешной.

Долго так стоял, калач горячий со скуки сжевал, а так и не появилась девица. Или заботы нежданные увлекли? Позабыть не могла, не такого порядку была купчиха.

Делать нечего, повернул Сумарок обратно, несолоно хлебавши.

Глядь, навстречу ему Слуда поспешает.

— Насилу сыскал тебя, чаруша, — выдохнул молодец. — Молви, не было ли у тебя встречи с барышней нашей?

— Должны были свидеться, а не случилось, — нахмурился Сумарок, чуя беду.

— И мы с ног сбились, разыскивая, — закивал Слуда, — ровно в землю ушла… Уж я и в ходы спускался, хоть и на замках лабаз, нигде нет! Не водится за ней эдаких обычаев, знать, приключилось что!