Онлайн книга «Сирингарий»
|
— Смерть большая, смерть маленькая, смерть большая, смерть маленькая, вишня, вишня, вишня… И рванул покрывало так, что Сумарок очнулся. Выдохнул. Лежал, в полог таращясь. Рядом друзья мирно сопели. Привидится же, подумал Сумарок. — Сумарок, Сумарок! Давай и твой венок отправим! — Да к чему? — удивился чаруша, но позволил девушке снять венок. Уж такова была забава: на утро последнее венки девки плели из травы да цветов душистых, подруженек да дружков оделяли. Марга споро впутала в шелковую траву легкие огоньки, улыбнулась горделиво. — Примета такая, — пояснила шепотом, — если отпустить венок по воде и целым-невредимым он до другого берега пристанет, то желанье сбудется, быть тебе счастливу… А если огоньки погаснут, али круче того — затонет венок, то, значит… — Помрешь, — радостно встряла Иль, руки на груди сложила, глаза закатила, язык вывалила. — Как есть околеешь в ближний год. Рассмеялся Сумарок, головой покачал, но отказывать девицам в баловании не стал, уступил. Поплыли венки-огоньки, поплыли, легкими струями гонимые. Много-много их было, тесно шли. Сумарок на свой поглядывал, а все больше — на друзей смотрел, улыбался. Марга вдруг ахнула тихонько, пальцы к губам прижала. Чаруша вновь на реку взгляд кинул. Его венок ровно рыба хвостом оплеснула: один огонек погас, за ним второй, третий… А после вовсе цветы пестрые черная волна накрыла, затянула. — Примета глупая, бабья, стоит ли к ней склоняться, — процедил Калина, нарушая молчание. — И то верно, — охотно поддержал Степан. — Зацепился, поди, мало ли коряг плавает, а сверх того сора накидали всякаго… Вон, вон, что там? Кора али обмоток?! Сумарок кивнул. Порадовался, что кнут того случаем не застал. И послышалось ему, будто с воды рассветной ветер шепот донес: Тига-тига, утица, тига-тига, серая… Лукошки — А она как хватит! С полатей на пол, да, значит, и давай-ка ея по всей избе волохать, половицы ровно дресвой намывать! Да об стену, да о печку, о лавку! О, о! Бедная, горегорькая! Наутро гляжу — еле жива, охает, насилу отошла… — И, говорите, раньше так не злобилось? — Ни! Раньше-то стукало, шептало, ну выло-скреблось, как без того, а вот чтобы так — ни… Задумался Сумарок. — Так что, молодой? Возьмешься? — Возьмусь, — решился чаруша. — Заночую в избе, поглядим на вашу потаскуху. — Наша-то у кумы в лежку лежит! — мелко засмеялся старичок. — А эта, как есть, подсадок… Давно Сумарок потаскух не видывал. Обычаем их молодые девки по ревности подсаживали в избу сопернице, чтобы ночью оттаскала разлучницу-вертихвостку, повыдергала шелкову косыньку, личико белое расцарапала. Делали так: срезали у себя прядь да ногти, ночью нагими шли в темное-лесовое — даже сад годился, лишь бы деревья старые. Там сплетали из волос малую куколку, начиняли острижками ногтяными, перехватывали ниткой с одежды соперницы, да оставляли на веточке с подарком каким немудрящим, бусами али перстеньком, к примеру. И шли обратно, по своим следам, да задом наперед. Главное было, ни словечка никому не проронить, да чтобы свету ни искры, да чтобы видоков не нашлось. Утром же смотрели, если не было подарочка — значит, слажено дело. Девка свою плетенку забирала и, исхитрившись, подкидывала в дом соперницы. А там уже на следующую ночь и потаскуха себя являла. |