Онлайн книга «Сирингарий»
|
Сумарок, как пеший ходок, воодушевленно закивал. — То-то славно было бы! — Чу! — Амуланга руку подняла. — Отправляемся! И впрямь — покачнулся возок, точно в зад возку тому подналегли да толкнули. И, медленно, покатился сам по себе. Сначала тихо, а потом шибче, шибче, будто под горку! Полетела нитка-низка, точно стрела, и не было ей преграды. Странно то Сумароку было: сам сиднем сидел, а за оконцем малым знай частили-рябили березки да рябинки, ельник да осинки. Амуланга мурлыкала себе под нос, мастерила что-то на столе под оконцем. Видать, пообвыклась. — Нравится? — спросила, заприметив, как чаруша в окошко глазеет. — Очень, — выдохнул Сумарок восторженно. Кукольница посмеялась беззлобно, отложила поделку, поднялась с места. Потянулась, сказала с подмигом: — Айда, чаруша, что покажу. Вышел Сумарок следом за Амулангой в открытые сени между возками. Глянул вниз — дух занялся. Мелькала земля под мостками, точно вскачь неслись. Не ровен час, обнесет голову, свалишься — добро, если колесом-ободом не зацепит, не затянет… Амуланга меж тем ухватилась за лесенку, закивала — мол, за мной давай. Чаруша последовал. Так и выбрались; на самую горбушку взгромоздились. Тут уже пришлось жмуриться: бил в лицо встречный ветер, да солнце сверкало. От восторга у чаруши сердце поднялось: так-то чудесно, точно птица на крыло подхватила! Стелилась перед ними необъятная скатерть зеленая, пышно затканная лесными разговорами, да бисерными узорами луговин в цветах-самоцветах, да синелью-канителью речной, золотой да серебряной, да яхонтовым блеском солнечным… Сумарок ногами укрепился, освоился малость и — в рост выпрямился, руки раскинул. Не нашлось слов, чтобы восторг, грудь теснящий, выразить. Просто завопил во все горло. Закрыл глаза, почуял — точно веса не имеет, точно вовсе земля не держит. Точно было уже… Было уже… — Ну, хорошего понемногу, Сумарок! — Амуланга окликнула, из дум выдернула. — Эдак тебя насквозь просквозит, слезай давай. Делать нечего: поворотился Сумарок обратно. * * * Долго ли, коротко ли, село солнце, сделалась ночь. Амуланга, позевывая, спать-почивать засобиралась. — Ты тоже не теряйся, ложись. Отдохнешь порядком, утром только придем. Сумарок кивнул, вздохнул украдкой. Кабы его воля, всю ночь так у окна провел. А еще лучше, коли пустили бы его в головной возок…То-то, верно, оттуда привольно, весело смотреть! Как стемнело, на всех возках зажглись огни опояской. А самый большой просиял во лбу головного. Словно мало того было, Коростель трубил в рог лубяной: кричал тот рог истошно, далеко тот крик несся… Устроил себе Сумарок постель на лавке, лег. Не думал, что заснуть сумеет, однако качение мягкое сморило, да и в дороге устал порядком. Сон чудной привиделся. Видел Сумарок себя со стороны, в белом просторном кафтане тонкого сукна, в горенке из стекла и железа, с пребольшими окнами. А за окнами теми — глухо, черно, тоскливо, точно в проруби, только льдинки малые поблескивали. Стоял он будто бы над столом каким, водил пальцами по песку, мягкому да белому, податливому, узоры чертил-выводил. А потом задумался, улыбнулся и переплел кисти — так, что легла на стол птица черная… Пробудился. Ровно стукнуло мягко в подбрюшье возку. Или камень под обод угодил, подумалось Сумароку в зыбком мареве послесна. |