Онлайн книга «Сирингарий»
|
Сумарок ошеломленно выпрямился. — Добро бы из-за чего важного, а из-за спора гордыбачиться? Ты же знать не знаешь, может, она тебя порвет? — На то ты мне и надобен, рыженький. — Я Сумарок, — нервно представился чаруша. — Вот и ладненько, солнышко, — покладисто согласился Степан. Сумарок только головой покачал. — Так возьмешься? — Подумать надо. — Поднял ладонь, предупреждая вопросы. — Не ломаюсь, цену не набиваю, но и обнадеживать зазря не хочу. Дай срок до утра, там скажу. — Добро! — обрадовался Степан. На том руки и пожали. Степан еще по собственному почину дарственную надпись на переплете оставил. Сумароку то отчего-то приятно было. * * * — Сумарок! А подсоби мне, хороший-красивый, уж я тебя таак отблагодарю… Сумарок обернулся, улыбнулся Даренке. Девушка в ответ весело сверкнула зубами. — Что случилось? — Назола такая случилась-приключилась: ягняшка-лукашка у пастуха-дурачка ушла, на Пестрядь забрела. Я бы одна сходила, да к ночи дело, боязно. Опять-таки, ведь скорее вместе управимся? Быстрее сладим — быстрее сестрицы на гуляночку отпустят… Сумарок, подумав, рассудил, что права Даренка, птичка звонкая: вечер подступал, а темнело здесь быстро да густо. Негоже девке молодой одной по Пестряди шататься, впотьмах спотыкаться. — Отчего не помочь? Даренка хлопнула в ладоши, на ножке подпрыгнула. — Вот спасибо! Так выручил! …Гать люди на совесть клали, доска к досочке. Под ногами едва покачивалась; зарево алело, дробилось в осколках водяного зеркала; кричали тоскливо вечерние птахи. На Пестрядь люди по темноте не захаживали. И правильно делали. Насколько глаз хватало, раскинулась она, поле не сеянное, зеркала не катанные: ровно соты-оконца, водой всклень налитые, да каждое окошко о тринадцати граней, да у каждого свой цвет с переливом, с исподом. Где плотно окошки сидели, а где между ними улочки тянулись. Мыслил Сумарок — коли сверху глядеть, так, пожалуй, ни одного узора схожего, все разные… Вставал туман, ровно птица белая крылья простирала. Сказывали — выросла та Пестрядь, наросла лишаем-пеструхой, аккурат над самими Кольцами. Воду ту и звери не пили, зато цветы на улочках росли красоты невиданной, ровно нездешние… — Бяша! Бяша! — звала Дарена, легко прыгая с мостка на мосток. — Бяша! Да где же ты, овечий сын… — Даренка? — откликнулись из тумана. Тут же заблеяло. Девушка ойкнула, попятилась, но скоро успокоилась: вышел паренек в смешной шапке, что за ужином про клад сказку жадно слушал. На руках держал беглеца в белой шубке. Даренка на него руками замахала, рассердилась. — Фух, чтоб тебя в нитку вытянуло, шатун непутный, Филька! Что ты здесь по ночи сивкаешь? — Так я…Это… Стрельнул глазами, потупился. Даренка ахнула, по бедрам себя хлопнула звучно. — Нешто на сплетки бабкины повелся, за кладом явился? Вот я ужо передам кому след, хозяину твому, уж отходит дубцом по мягкому, вгонит ума в задние ворота! Паренек побелел, взмолился: — Не губи, Дареночка! Я ж не со зла, я ж хотел, сама знаешь, к Бойке осенью свататься, а как я, а у меня в одном кармане свищет, в другом бдыщет, а у ейного отца… — Вороных да беленьких полны сундуки, у тебя же ни хижи, ни крыши, — безжалостно отозвалась Дарена. — Не по губе тебе Бойка, дурачок. Филька совсем с лица спал. Жаль его сделалось Сумароку — уж какое злое дело любовь эта, а все же лучше, когда есть она. Настоящая, горячая, соленая, не купленная. |