Онлайн книга «Сирингарий»
|
Шпынь, конечно, всюду за другом шатался. Ходили вместе: белый, чисто одетый сынок Секача-Самовита, с глазами горящими да руками работящими, а за ним, за правым плечом — Шпынь, жердина-жердиной, виски бриты, глаза сердиты, из той породы, что об колено не переломишь, топором не перешибешь. Ладно жили, ни с кем так близко Шпынь прежде не сближался, сердцем не прикипал, а все же смутно на душе было. Тревожно. И радовался он умению товарища, и гордился им, а тоска нет-нет да и клевала-щипала: сам-то он никак к одному месту прибиться не мог, по себе призвание сыскать. Вот Секач-Самовит — дереву всему мастер; Цара-Кривозорка — дом в кулаке держит, хозяйствует; чаруша рыжий — всякое прозревает-истребляет; Милий — зверям помогает… А он вроде как и не к чему. Рядышком терся, а по себе ли дерево клонил? Может, правду матка рекла — пятый, ненадобный? Найдет что на Секача-Самовита, так одним мигом и турнут, с сумой под оконья. — Мне в подклет спуститься. — Милий потянулся, лицо с устатка потер. — Кашу на ночь запарю… Для зверей Секач велел отдельное жилье поставить. Хороший теремок вышел, теплый, с окошечками, не кажному человеку доведется в таком живать. — Так я с тобой, вместе скорее управимся, — свел брови Шпынь. — Да я и один недолга, всего возьму что зерна пару жменек… — Ага, чтобы эта жаба злокипучая опять тебя о стенку волохала?! — Добро, вместе так вместе, — вздохнул на это Милий, поежившись. Пошли, друг за дружкою. Милий держал светец, чтобы и другу дорога видна была, и самому не навернуться. Светцы эти батюшка евоный из лесов своих привозил: вроде как черепки, а чиркнешь по таковому — занимается узким злым огоньком, что глаз змеиный. И долго-долго может так светить, и не греет, не обжигает. Самовит управил для светцов этих кубышки отковать ажурные, навроде шариков. По всему дому рассадил. В глухом подклете и по солнышку было неприютно, а уж вечером-ночью — того паче. Пока Милий из короба зерно в миску ссыпал, Шпынь позевывал, светец держал, по сторонам бдил. Все знакомое ему было. Мышей — и тех не водилось, серые-полосатые постой да лечьбу усердно отрабатывали. Шуршало зерно, но уловил вдруг Шпынь острым ухом — застрекотало в углу, где бочки порожние ставлены. Вытянул шею и светец. Огонек тут и понурился, будто в кулаке его сжали. Шпынь пригляделся. Темным-темно, ровно дыру в стене пробили. Оттуда, из дыры этой, колодезем, погребом потянуло. И тени их не так ложились, а как если бы другое что тень ту отбрасывало… Похолодела спина, свело загривок: так бывало, когда за углом лупеж поджидал. — Пойдем-ка, — сказал хрипло, прочь потянул за руку Милия. Милий глянул на друга, спросить хотел, но лишь кивнул. Только к лестнице шагнули, как затрещало-застукало в стенах, зашуршало, бочки с грохотом разлетелись, точно кто дюжий их толкнул. Милий ахнул, Шпынь, хоть сам перепугался, пихнул его в спину, к лестнице. — Давай! — крикнул. Милий мигом взлетел, Шпынь за ним. У двери обернулся Милий, поглядел поверх плеча друга, и вдруг — выплеснул все зерно, а следом мису швырнул. Шпынь почуял, как по затылку, по кончикам волос, ровно кто мазнул — не поспел дотянуться, спугнули… Вылетели из подклета, дверь захлопнули. Друг на дружку уставились. — Явилось-таки, — сипло сказал Шпынь. |