Книга Вопреки всему. Том 1, страница 115 – Владимир Сухинин

— А как это у тебя получается, так вот, – он поводил руками в воздухе.

— Секреты мастерства, Миша, я после колонии пойду в театр или в цирк, буду фокусы показывать, хватит, отслужил Родине.

— Ага, отслужил? – Миша хмельно икнул и усмехнулся: – Ты же родину предал.

— Нет, Миша, я никого не предавал. Стечение обстоятельств, и удачное, и не очень.

— Это как? – уставился на меня санитар.

— Баба, Миша. От них все зло. Повелся я на красивую американку итальянского происхождения – сказка, а не женщина. Мы с ней на «Форуме ЮНИСЕФ» познакомились, я возьми и пригласи ее на квартиру в Кабуле, там и «завалялись». Она утром исчезла, не прощаясь, написала только: «Не ищи меня». Прошла неделя, мы выдвинулись на операцию, надо было блокировать район. Там наши по селению БШУ^[1] нанесли, да он пришелся на селение. В селении хадовцы должны были провести зачистку, а они, сволочи, не пришли, Миша. От них ушла духам информация, что мы будем идти и каким маршрутом. Я сейчас в этом уверен. Нас духи поймали на улице в одном из поселков, меня ранили. И, как оказалось, в этот район репортеры прибыли, представители мировых организаций, чтобы зафиксировать акт уничтожения села, типа зверства шурави… И среди них была эта американка. Меня духи в плен взяли раненого. А она меня у них забрала. Я хотел подорвать себя гранатой, уже достал, но, видимо, не успел выдернуть чеку, сознание потерял. Очнулся уже в вертолете, меня везли, как оказалось, в Пакистан. Лечили в госпитале Красного Креста и Полумесяца. Вылечили. И мне она предлагала остаться за границей, но я не захотел.

— Почему? – удивленно воскликнул подвыпивший санитар.

— Потому, Миша, что у меня была родина. Кто я без родины? Никто, Миша.

— Но там же… – промычал Миша и закатил глаза.

— Там, Миша, никто нашего брата не ждет, там человек человеку волк. В общем, я уперся и сказал, что хочу вернуться в СССР. И меня отпустили. В аэропорту, по прилете, взяли меня под белые ручки и поместили в следственный изолятор, и прямо сказали, чтобы признался в сотрудничестве с иностранной разведкой. Я уперся, но мне дали полный расклад по моему положению: не сознаюсь – расстрел, сознаюсь – восемь лет дадут. А дали двенадцать – хорошо, что не расстреляли.

— Не верю я, – покачал головой Миша, – у нас никого незаслуженно не сажают.

— Почему незаслуженно, – ответил я, – вполне заслуженно. Я перепихнулся с американкой, оказался за рубежом, но за это не двенадцать лет дают, а меньше, если вообще сажают. Только родину я не предавал.

— Ну и дурак, – пьяно пробурчал Миша. – Наливай. – Я разлил остатки коньяка. – Жил бы сейчас за рубежом: виски, кола, джинсы… – Он мечтательно закрыл глаза.

— Не могу я, Миша, без родины и не хотел быть тем, на кого плевали бы. Тут у меня семья, сын… Были, – подумав, произнес я. – Все отказались от меня.

— Еще бы, изменник родины. Ладно, забей. – Он снова помахал в воздухе руками. – Ты мужик ничего… Не забудь о своем предложении быть полезным. Я пойду, а ты спи. – Он строго погрозил мне пальцем. – И не буянь, в морду дам.

Я кивнул, собрал остатки еды в пакет и отдал санитару. Он ушел, а я остался наедине со своей памятью и мыслями.

Утром, когда процедуры и завтрак остались позади, в палату вошла Тамара. Ее голубое платье, едва выглядывающее из-под медицинского халата, придавало ей особенную, почти магическую притягательность. Глаза ее сияли, словно два драгоценных камня, искрящихся радостью, которую она не в силах была скрыть.