Книга Сказка о сердце города, страница 43 – Ирина Тень

— Она есть, — сказала она, открывая глаза. — Но она другая. Она не умирает, она просто молчит. Как лес зимой. Деревья не умерли, они ждут весны.

Фёдор Маркович нахмурился, провёл рукой по лицу, стирая слёзы.

— Я не знаю, что это значит, — признался он. — Я никогда не слышал о таком. Моя бабка, царство ей небесное, рассказывала, что когда-то город говорил тихо. Это было до того, как появились Чтецы. Тогда люди просто жили, не слыша голосов, но чувствовали их в сердце. Может быть, вы вернули город к истокам.

— Может быть, — сказала Ева, и в её голосе звучала усталость, но и надежда. — Но я не знаю, как нам жить дальше. Раньше я слышала Шепоты. Теперь я слышу только дыхание.

Лев стоял у входа, прислонившись к косяку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и он выглядел так, будто сейчас упадёт. Но он держался, и его взгляд был устремлён на Еву с такой любовью и такой тревогой, что у неё сжалось сердце.

— Это неважно, — сказал он, и голос его был хриплым, но твёрдым. — Важно то, что мы живы. Мы живы, и мы вместе. Всё остальное мы решим по пути.

Ева кивнула, и она подошла к нему, взяла его руку. Его пальцы были холодными, но когда он сжал её ладонь, тепло разлилось по её телу.

— Ты прав, — сказала она. — Мы решим по пути.

Фёдор Маркович засуетился, загремел чайником, зашуршал пакетами с заваркой.

— Сейчас я вам чаю сделаю, — сказал он, и в его голосе слышалась привычная ворчливость, которая была ему так свойственна. — С мёдом и лимоном. Вы оба простыли, я смотрю. Вас трясёт, как осиновые листья. Садитесь, садитесь, не стойте порогом.

Они сели на старый диван, и Ева почувствовала, как мягкая обивка обнимает её тело, как тепло от печки, которую Фёдор Маркович тут же растопил, начинает разливаться по комнате. Она закрыла глаза, и в голове её проносились обрывки того, что случилось на площади. Она видела себя стоящей перед Исаакиевским собором, видела, как Лев стоял рядом, как их голоса сплетались в одну нить, как эта нить поднималась в небо и разрывала пелену контроля. Она чувствовала, как город отвечает им, как его голоса вплетаются в их песню, создавая мощный аккорд, который разнёс систему на куски.

Но сейчас, в тепле мастерской, всё это казалось далёким сном. Реальность была проще: потрескивание дров в печке, запах чая, который Фёдор Маркович разливал по кружкам, и тяжесть тела, которая требовала отдыха.

— Держите, — сказал старик, протягивая им горячие кружки. — Пейте маленькими глотками. Сейчас я вам что-нибудь поесть найду. Там у меня в шкафу сушки есть, варенье малиновое.

Ева взяла кружку, и тепло обожгло ладони. Она поднесла её к лицу, вдохнула аромат мёда и лимона, и в этом запахе было столько уюта, что ей захотелось плакать. Она не плакала, но внутри неё разливалась благодарность к этому старому человеку, который был ей как отец, как наставник, как опора.

Лев тоже взял кружку, и, когда он сделал первый глоток, на его лице появилось выражение удивления.

— Что это за чай? — спросил он. — Я никогда не пробовал ничего подобного.

— Это чай с медом и лимоном, — улыбнулась Ева. — Не жасминовый, как у меня. Ты ведь говорил, что ты пил только стимуляторы.

— Да, — сказал он, и в его голосе послышалась горечь. — Таблетки, которые гасили голод, жажду, всё, что делало меня человеком. Я не помню вкуса еды или питья. Я помню только металлический привкус химии на языке.