Книга Сказка о сердце города, страница 33 – Ирина Тень

— Ева, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Нам нужно поговорить. Наедине.

Ева кивнула, повернулась к Фёдору Марковичу.

— Мы скоро вернёмся, — сказала она, и старик понимающе кивнул, отвернувшись к верстаку.

Они вышли на улицу, и холодный воздух снова ударил в лицо. День стоял пасмурный, но в разрывах облаков проглядывало солнце, и оно освещало мокрые камни мостовой, придавая им золотистый оттенок. Ева повела Льва к набережной канала Грибоедова, туда, где было тихо и безлюдно. Они остановились у моста, и она оперлась на перила, глядя на чёрную воду, которая медленно текла под ними.

Она смотрела на воду, но не видела её. Вместо этого она видела лица людей, которые кричали от боли, когда Шепоты вернулись в их жизни слишком внезапно. Она видела женщину, которая на Невском схватилась за голову и упала на колени, потому что голос умершей матери зазвучал в её ушах так громко, что она не выдержала. Ева видела, как город плакал от радости, но люди не были готовы к этой радости, и она превращалась в муку.

— Я убила их, — прошептала она, и её голос дрожал. — Не Стирателей. Я убила спокойствие людей. Я открыла шлюзы, и они захлебнулись.

Она повернулась к Льву, и в её глазах были слёзы, которых она не могла сдержать.

— Ты знаешь, что я видела? — спросила она, и её голос был хриплым. — Я видела женщину, которая упала на колени на Невском. Голос её матери зазвучал так громко, что у неё пошла кровь из носа. Она не была готова. Никто из них не был готов. Я думала, что мы освобождаем город, а мы просто заменили одну боль на другую. Что же мы наделали?! Как теперь быть?

Лев шагнул к ней, протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но она отшатнулась.

— Не надо, — сказала она, и её голос стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Ты не понимаешь. Ты привык стирать голоса. Ты никогда не слышал их так, как слышу я. Ты не знаешь, как это — чувствовать их боль так, будто она твоя собственная.

Его рука замерла в воздухе, а затем опустилась. Он смотрел на неё, и его лицо было напряжённым, но в глазах была не обида, а боль — не та, которую он стирал, а та, которую он впервые чувствовал.

— Ты думаешь, я не понимаю? — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Я убивал их. Я стирал их. Я слышал, как они умирают, и я думал, что это правильно. Но я не знал, что они живые. Я не знал, что они чувствуют. А ты — ты дала им жизнь. И если это причиняет боль, значит, это настоящая жизнь. Ты хотела, чтобы город говорил — теперь он говорит. Но ты не можешь выбирать, что он скажет.

Ева сжала кулаки, и её ногти впились в ладони.

— Я не могу сделать это одна, — сказала она, и в её голосе слышалась мольба, которую она не хотела показывать. — Я не знаю, как помочь им. Я не знаю, как научить их слушать так, чтобы это не разрушало их.

— Тогда мы научимся, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Мы научимся вместе. Я не знаю, как быть Чтецом, но я знаю, как быть рядом. И если ты позволишь мне, я буду с тобой.

Она посмотрела на него, и слёзы, которые она сдерживала, потекли по её щекам. Она хотела сказать что-то колкое, хотела оттолкнуть его, чтобы не чувствовать эту боль, но вместо этого она шагнула к нему и уткнулась лицом в его грудь.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я боюсь, что я сделаю больно ещё большему количеству людей.