Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 82 – Марина Андреева

Когда Кора замолчала, исчерпав слова, я встала, обошла стол. Взяла её руки в свои — они были холодными, влажными, дрожали мелкой дрожью.

— Мы сделаем, — сказала я просто, глядя ей прямо в глаза. Никаких красивых слов. Никаких обещаний волшебства. — Комнату, в которой можно дышать. В которой можно спать. Не сразу. Но сможете.

Цену назвала небольшую. Справедливую. Ровно столько, чтобы покрыть стоимость добротных, натуральных материалов и мою работу. Без наценки за «эксклюзивность Светлоручки» или «модный стиль». Кора кивнула, облегчённо выдохнув — она, видимо, боялась, что волшебство окажется не по карману простой жене пекаря.

Провожая их, я заметила необычное. Пыльник, обычно настороженно наблюдающий за новыми людьми из-под стола или с высоты верстака, протиснулся между ног Лианы и потёрся о её поношенный, но чистый подол. Он издал короткое, одобрительное мурлыканье. Он помнил. Помнил запах покоя в её доме, вкус «съеденной» тревоги. И теперь, кажется, всем своим мохнатым видом одобрял её решение привести сюда новую «пациентку». Его доверие было важнее любой рекомендательной грамоты.

Дверь закрылась. Я осталась одна, но одиночество это было уже другим. В нём не было страха перед пустым кошельком или злобным шепотом конкурентов. Была тихая, твёрдая уверенность, разливающаяся теплом под рёбрами. Калеб со своими «связями» и «большими заказами» мог уйти в мир зеркальных витрин и позолоченного ампира. А это — Лиана, Кора, их доверие, добытое не деньгами, а результатом, их тихая благодарность — оставалось. Это и была моя настоящая, неколебимая валюта. И самый прочный фундамент, который только можно было представить.

Пыльник запрыгнул на стол, прямо на только что составленную смету для Коры, и уставился на меня, мурлыча на всю катушку. Его зелёные глаза, сузившиеся от удовольствия, явно говорили: «Ну? Я же говорил, что тут пахнет чем-то стоящим. Настоящим. Теперь не зевай, работай. И принеси мне за труды вон ту шерстяную помпонку, она выглядит очень съедобно».

Утро было серым, мокрым, притихшим. Дождь стучал по крыше ровным, убаюкивающим ритмом. В мастерской пахло заваренной ромашкой и влажной шерстью — Тилли разбирала новую партию пряжи. Я как раз объясняла ей, как отличить качественную альпаку от грубой овечьей шерсти на ощупь, когда в дверь постучали.

Стук был не живым. Методичным. Твёрдым. Два чётких удара, пауза, ещё два. Не клиент. Не друг. Почтальон.

Тилли встрепенулась, взгляд стал настороженным. Я вытерла руки о фартук, подошла, открыла.

На пороге стоял юноша в ливрее слуги Гильдии Магов. На его мундире не было ни пылинки, лицо — бесстрастная маска. В руках он держал прямоугольный конверт из плотного, кремового пергамента. Конверт был запечатан сургучом. Печать — не личная. Официальная. Сквозь красный сургуш проступал оттиск: перекрещенные посох и свиток, символ Комиссии по этике и регулированию магической деятельности.

— Для гражданки Анастасии Светлоручки, — произнёс юноша монотонно, протягивая конверт. Не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл, его сапоги гулко отстучали по мокрым камням мостовой.

Я стояла с конвертом в руках. Бумага была прохладной, тяжёлой. Шелковистой на ощупь. Дорогой. Именно такая тяжесть и прохлада исходила от слов внутри.