Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 78 – Марина Андреева

Мадам Дюран подошла ближе. Её глаза, узкие, оценивающие, пробежали по драпировке сверху вниз. Брови медленно поползли вверх. Не от восхищения. От недоумения.

Она обошла манекен кругом. Молчала. Потом её рука в кружевной перчатке потянулась, коснулась бархата. Сразу отдернулась, будто обожглась.

— Что-то… не то, — произнесла она наконец. Голос звучал разочарованно, капризно. — Кажется, слишком… пестро. Или… тяжело. Не знаю. Но это не то, что я ожидала.

В груди что-то екнуло. Не злорадство. Стыд. Потому что она была права. Это было уродливо.

Калеб, будто по сигналу, резко повернулся ко мне. Его улыбка исчезла без следа. Взгляд стал острым, обвиняющим.

— Мадам, вы же сами утверждали эскиз! — воскликнул он, но это было обращено не к ней. Ко мне. — Каждый штрих был согласован! Мастерица, вы, кажется, неверно истолковали пожелания клиента!

Он делал из меня козла отпущения. Публично. Перед клиентом. Кровь ударила в лицо. Губы онемели.

Мадам Дюран фыркнула, не глядя ни на кого.

— Я ожидала большего. От таких рекомендаций, — она бросила последний, уничижительный взгляд на драпировку и на меня. — Переделайте. И… эскиз нужно пересмотреть. Чтобы было… благороднее.

Она развернулась и вышла, оставив за собой облако разочарования и духов.

Калеб задержался на секунду. Его лицо было каменным.

— Всё, что не соответствует ожиданиям клиента, — убыток, — прошипел он тихо, но так, чтобы слышала только я. — Вы берёте на себя расходы по переделке. И снижаете стоимость работы на треть. Чтобы компенсировать мадам моральный ущерб. Иначе этот инцидент станет известен всем моим… связям.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я стояла, глядя на ту самую дверь. В ушах звенело. Стыд сменился леденящей, чистой яростью. Он не только заставил делать безвкусицу. Он ещё и выставил виноватой, когда эта безвкусица не понравилась. И теперь мне предстояло платить за это. И деньгами, и репутацией.

Тилли стояла у печки, сжимая в руках тряпку. Её лицо было бледным.

Я подошла к манекену, схватила драпировку. Тяжёлая, нелепая ткань поддалась с трудом. Я скомкала её, запихнула в пустой мешок для мусора. Звук был глухим, удовлетворительным.

— Переделывать не будем, — сказала я, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Будем делать заново. С нуля. По-другому.

Не для мадам Дюран. Для себя. Чтобы доказать… себе же. Что ещё не всё потеряно. Что мои руки помнят, как создавать красоту. Даже если её никто, кроме нас, не увидит.

Мешок с пурпурным бархатом полетел в самый тёмный угол кладовки. На его месте воцарилась пустота. И в этой пустоте, впервые за несколько дней, стало легче дышать.

Ветер с реки нёс запах рыбы, сырых водорослей и свободы. Не романтической. Свободы от четырёх стен мастерской, от запаха неудачи и пурпурного бархата. Я стояла на набережной, у старого, замшелого парапета, и ждала. Руки были спрятаны в карманах плаща, пальцы сжимали холодный, гладкий камушек, подобранный по пути.

Он подошёл не сразу. Дал мне почувствовать, как стынут ноги, как ветер пробирается под воротник. Появился из-за угла склада, неспешной, размашистой походкой хозяина положения. В простом, тёмном камзоле, без лишнего блеска. Его лицо в сером свете предвечернего неба казалось вырезанным из того же гранита, что и набережная.