Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 63 – Марина Андреева

Альдо зашёл вечером, когда мы уже заканчивали, вытирая пот со лба грязными руками. Он остановился на пороге, сморщив нос, будто унюхал не свежий воздух, а новую, подозрительную статью расходов.

— Сквозняк, — произнёс он, поёжившись.

— Жизнь, — поправила я его, бросая тряпку в ведро. Звук был звонким, влажным. — Теперь здесь можно что-то построить.

Он ничего не ответил. Просто прошёл в середину комнаты, медленно повернулся, оглядев голые стены, залитые последним оранжевым светом заката. Луч падал точно на то место, где раньше стояло его протёртое кресло. Теперь там лежал квадрат чистого, тёплого света. Его плечи, вечно поджатые к ушам, будто в ожидании удара по кошельку, кажется, опустились на миллиметр. Он вздохнул. Не вздох скупости, а просто выдох. Длинный.

— Завтра привезут материалы, — сказала я, ломая тишину. — Начнём.

Он кивнул, коротко, почти незаметно, и вышел, не сказав «спасибо». Но он и не возразил. Не потребовал вернуть шторы или прибить карниз обратно. Для синьора Альдо это было равноценно бурным овациям. Я посмотрела на Пыльника, спящего в луче солнца, на его довольную, отвисшую лапку. Мы выиграли первую, самую важную битву. Мы отвоевали у этого дома, у этого человека, право на свет. Теперь предстояло наполнить его чем-то хорошим. И, чёрт возьми, у меня уже начали чесаться руки.

Береговой рынок в полдень оглушал и оживлял одновременно. Крики торговцев, рёв ослов, хлопки полотнищ палаток — всё сливалось в один непрерывный гул. Я пробиралась к лавке со льном, наслаждаясь этим хаосом.

Запах горячего масла с жаровни, сладкой пастилы, вяленой рыбы — каждый вдох был густым, как бульон. И тут мой взгляд, скользя по прилавкам, зацепился и резко дернулся назад. На грубом холщовом полотне в ряду дешёвых сувениров лежали подушки. Моего узора. Того самого «папоротника», что я вышивала для Флоры, часами подбирая оттенок зелени, который бы оживал при свете лампы.

Ноги сами понесли меня к прилавку. Я не шла, я плыла сквозь толпу, не чувствуя толчков. В ушах гудел уже не рынок, а нарастающая, глухая ярость. Да, он. Тот же изгиб листа, те же завитки. Но ткань была грубой, краска — кричаще-зелёной, кислотной, и уже слезала по краям, обнажая грязную подкладку. На ощупь подушка была колючей, набивка сбилась в комки где-то в углу, оставляя пустые, обвисшие бока. Это был уродливая, дешёвая пародия. Призрак моего узора, вытащенный на божий свет в жалком, убогом виде.

В ушах зазвенело. Я купила одну, не торгуясь. Механика движений: протянуть монету, взять изделие, сунуть в сумку. Пальцы онемели, не чувствовали грубой ткани. Всё.

В мастерской я вытряхнула покупку на верстак, рядом с одной из своих готовых подушек, той самой, из остатков шёлка. Рядом они смотрелись как благородная, ухоженная гончая и её чучело, свалянное из грязи, палок и жадности. Я взяла свою, прижала к щеке, закрыла глаза. Шерсть была мягкой, тёплой, в каждом стежке жила память о тишине будуара, о желании сделать не просто красиво, а правильно. Под пальцами узор дышал. Я потрогала чужую. Холодная, шершавая ткань. Мёртвая. Внутри — только пыль и жадность. Ни капли внимания, ни намёка на мысль о том, кто будет это держать в руках.

Жар хлынул в лицо. Я не побежала. Я пошла. Шаги отстукивали по булыжнику чёткий, яростный ритм, отдаваясь в висках. Лавка Калеба сияла новыми витринами, зеркальными стёклами отражая уличную суету. Он был внутри, что-то показывал клиенту, улыбка играла на его лице — широкая, открытая, продающая.