Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 31 – Марина Андреева

Я зажала мешочек в кулаке. Монеты впились в кожу, оставили следы. С одной стороны — тепло серебра, запах кожи и вина из горницы. С другой — холод его взгляда, запах чернил и порядок.

Оба были реальны. Оба теперь были частью этого мира. Моего мира.

Ключ в кармане упирается в бедро. Я иду, считаю шаги: семь, восемь, девять. Плиты под ногами холодные, шершавые, но по краям уже лежит пыль — свежая, серая. Её не было вчера.

Слева, у стеллажа с грифельными досками, стоят двое. Молодые. Один что-то чертит пальцем в воздухе, второй слушает, кивает. Мой сапог скрипит. Они оборачиваются вместе. Взгляды — быстрые, любопытные — цепляются за мою куртку, за джинсы, за лицо. Не отводятся. Один, с веснушками, приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать. Его товарищ бьёт его локтем по ребрам. Веснушчатый захлёбывается, отворачивается, делает вид, что чистит ноготь. Второй смотрит мимо меня, в стену. Тишина между ними становится густой, неловкой. Я прохожу. За спиной слышу подавленный, шипящий выдох. Потом тихий, взрывной смешок. Щёки начинают гореть, будто по ним провели наждаком.

Впереди, у низкой дубовой двери в подсобку, стоит Магда. Она не работает. Руки у неё свободны, висят вдоль тела. Она смотрит на меня, не мигая. Её глаза — узкие щёлочки в морщинистом лице.

— Слышала, ты особенная, — говорит она. Голос негромкий, но каждое слово падает отдельно, как камень в лужу. — Дворянка.

Она отрывается от косяка. Делает три шага вперёд. Встаёт прямо передо мной, не вплотную, но так, что мне нужно или остановиться, или обойти. Я останавливаюсь. Дышу ртом. В воздухе пахнет мыльной водой и едкой щёлочью от её передника.

— Что, нам, простым, теперь и прибираться по-твоему надо? — спрашивает она. Голос становится выше, нарочито простым. — Ковры двигать? Свет ловить?

Она поднимает подбородок, ждёт. В её взгляде нет ярости. Есть наглое, испытательное любопытство. Интересно, взорвусь я или сбегу.

Горло перехватывает. Я открываю рот. Воздух проходит с хрипом.

— Я просто… — звук рвётся, ломается. — Работала.

Магда медленно, преувеличенно понимающе кивает.

— Ага… Работала, — повторяет она. Потом резко меняется. Губы растягиваются в нечто, похожее на улыбку, но глаза остаются холодными. — Дворянские причуды!

Она разворачивается на месте, грубый кожаный каблук скрипит, царапая камень. Наклоняется, одним движением хватает пустое оцинкованное ведро, стоявшее у стены. Жесть громко лязгает о железную пряжку на её толстом поясе. Два быстрых, тяжёлых шага — и она в проёме двери. Не оглядывается. Дверь захлопывается не хлопком, а глухим, плотным ударом добротного дуба о каменный косяк. Вслед за ударом — дребезжание стального засова изнутри. Щёлк.

Я стою. В ушах — всё тот же лязг ведра и этот щелчок засова. Они гудят, заглушая тиканье часов где-то далеко. В груди что-то сжимается, становится горячим, тяжёлым, твёрдым. Ком. Но не от слёз. От злости. Горькой, солёной, беспомощной.

Справа, из двери с табличкой «Регистратор V разряда», выходит Эрвин. Он держит кожаную папку под мышкой, прижимая её локтем. Его шаг чёткий, ровный, как всегда. Он не замедляется. Не поворачивает головы. Но его подбородок опускается на градус. Взгляд — острый, быстрый, как щелчок затвора — скользит по мне, по дверям подсобки, по моему, должно быть, красно-белому лицу. Фиксирует. Оценивает. И устремляется вперёт, в конец коридора. Он всё видел. Слышал.