Книга Цветы дикой груши, страница 49 – Алеся Кузнецова

Савицкий усмехнулся уголком губ.

— Я не люблю музыку, и орган не люблю.

Федор чуть наклонил голову.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Слушаю, — спокойно ответил Савицкий.

Музыка стала совсем печальной. Эва хорошо помнила эту часть и много раз размышляла, что вкладывал в эти звуки ее далекий предок. Каково это — понять, что ты убил собственного ребенка. Хоть он и не знал в тот момент, что Алена была беременна. И так никогда и не узнал, что она выжила.

Она перевела взгляд к мужчинам. Ни один из них не смотрел больше в сторону приоткрытого органного зала.

— Странный способ слушать, — сказал наконец Федор. — Стоя в тени… Там много мест, мама не станет возражать. Заходите.

— Я привык наблюдать со стороны.

Федор сделал еще шаг. Теперь расстояние между ними стало меньше, чем требовала вежливость.

— И что вы наблюдаете?

Савицкий пожал плечами.

— Странно, что она знает эту мелодию.

Мелодия стала чуть громче и теперь словно просила прощения за что-то непроизнесенное.

Федор не отреагировал сразу.

— Я нашел ноты год назад в библиотеке замка. Не знал, что мама знает эту пьесу. Возможно, она более известная, чем я думал.

— Возможно, — холодно ответил Савицкий. — А может, и нет.

Теперь они смотрели друг на друга открыто. Музыка замедлилась.

Музыка оборвалась на полувдохе.

И в тишине стало слышно, как кто-то стоит за дверью.

Затянувшееся молчание теперь разрывало тишину.

Федор не моргнул. Только пальцы его сжались так, что побелели костяшки.

— Повторите, — сказал он тихо, и эхо тут же превратило его в шум и разнесло по старым коридорам.

Раздались шаги, потом замерли. Наконец из приоткрытой двери вышла Наталья Алексеевна. Она остановилась, будто не ожидала увидеть их так близко. Взгляд ее скользнул по Федору и потом задержался на Савицком.

— Мама… я как раз искал тебя, — Федор сделал шаг к ней и поправил сползающий на ее плечах шарф.

Взгляд Натальи Алексеевны снова метнулся с одного мужчины на другого, пока она наконец не шагнула в сторону.

— Поздно уже, потом… — она сделала еще несколько шагов от них. — Я так устала сегодня.

Она повернулась и ускорила шаг. Федор и Савицкий остались стоять среди колонн вдвоем. Они молчали.

Эва выскользнула в портретную галерею и остановилась под потемневшими лицами предков. Старинные, чуть затертые временем глаза смотрели на нее с такой ясностью, словно знали больше, чем живые.

И впервые за все время ей стало ясно: в этом замке ничего не происходит случайно.

И ее здесь ждали дольше, чем она могла представить.

Утро в замке снова надело маски на всех. Свет падал через высокие окна столовой так безжалостно, будто ничего не случилось. Сад дышал свежестью, даже с их этажа было видно, как на траве блестела влага, и только внутри, под сводами, чувствовалось напряжение.

Эва вошла, когда все уже сидели за столом. Наталья Алексеевна у окна, Кирилл Федорович напротив. Федор сбоку, ближе к двери. Между ними оставалось одно свободное место для нее.

Никто не говорил.

— Доброе утро, — произнесла Эва.

Ответили почти одновременно все. Она села и почувствовала на себе взгляд Федора. Они не говорили вечером, потому что, когда он вернулся, она уже спала. Или, по крайней мере, так он подумал.

Яромир молча налил ей кофе и отошел к буфету. В столовой находились только «свои». Ни Юли, ни Савицкого, ни даже Оксаны. Только Тарусовы выбивались из понятия семьи. Хотя с учетом того, что профессоры дружили последние лет двадцать, они тоже не были чужими.