Онлайн книга «Альфонс»
|
«Идеально», — промелькнуло во мне с леденящей душу деловитостью. Я остановился, обернулся к Харуну и указал на траву у подножия коряги. — Вот она. Видишь, те листья? Собирай аккуратно, только самые верхние побеги. Я осмотрюсь вокруг, поищу ещё. Он покорно кивнул, поставил свой пустой мешок на землю и, присев на корточки, начал работу. Его спина, согнутая в унизительной, привычной позе, была обращена ко мне. Сердце заколотилось где-то в горле, пульсируя в висках тяжёлым, мерным гулом. Время словно сжалось, превратившись в плотную, вязкую субстанцию. Я видел каждую подробность: как шевелятся его плечи, как сквозь прореху в рубахе проглядывает старая рубцовая полоса на смуглой коже, как мошка кружит над его затылком. Моя рука сама потянулась к ножу за поясом. Металл был холодным, даже сквозь кожаную обёртку рукояти. В этот миг я отрешённо заметил, что мои пальцы не дрожат. Совсем. Во мне была только цепкая, уверенная сила. Когда я сделал бесшумный шаг вперёд, а тень моя накрыла его сгорбленную фигуру, Харун вдруг заговорил, не оборачиваясь. — Хозяин, — сказал он, — здесь, у корня, растёт ещё одна трава. Вот… Видишь? С красными прожилками на стебле. Она… она ядовитая. Её нельзя смешивать ни с чем! Я видел такое в детстве, в наших горах. Скотина, которая её съедала, умирала в муках. Может, нам нужно поискать вашу трав в другом месте? А то… вдруг она перемешалась? Он произнёс это с той же простой, будничной заботой, с которой чинил сеть или выбивал шкуру. С заботой о деле, о результате. Эти слова повисли в воздухе, обретя физическую тяжесть. Они ударили в меня не в грудь, а куда-то глубже, в то самое место, где только что царила холодная решимость, и разнесли её в клочья. Внезапно я с предельной, мучительной ясностью увидел всю абсурдную чудовищность замысла. Передо мной был не «инструмент», не «пешка», не «угроза». Передо мной был человек. Простой, несвободный, сломанный судьбой человек, который в последние мгновения своей невольничьей жизни думал не о себе, а о том, как аккуратнее выполнить приказ и уберечь работу от случайной примеси. Мысль о том, чтобы воткнуть нож в эту согнутую спину, внезапно вызвала во мне приступ такого острого, физиологического отвращения, что меня чуть не вырвало. Рука сама разжалась, и нож остался в ножнах… Я стоял, парализованный этим прозрением, не в силах вымолвить ни слова. Шум леса вернулся — щебет птиц, шелест листьев, отдалённое журчание воды. И эти звуки больше не казались мне равнодушными свидетелями. Они звучали как обвинение. Я смотрел на свои руки — руки, которые только что были готовы убить, и видел в них не орудие власти, а орудие позора. «Что с тобой стало, Макс?» — этот вопрос вернулся, но теперь он сворачивал мне кишки, не давая нормально вдохнуть. Я так ни на что и не решился… Тюк совершенно бесполезной травы был набран, тщательно упакован и раб взвалил его на плечо. Мы неторопливо двинулись назад, в сторону дома и я всё ещё пребывал в каком-то полу оглушенном состоянии… Сначала в глубине леса послышался резкий, сухой треск, словно кто-то сломал толстую ветку. Мы с Харуном остановились и одновременно подняли головы, насторожившись. Треск повторился, ближе, и за ним последовал затухающий, пронзительный крик какой-то лесной птицы — не песня, а предостерегающий визг. |