Очевидно, что больной должен был находиться в своей спальне. Но какая именно из закрытых и внешне одинаковых дверей туда вела? Память Анечки отчего-то дала сбой — сколько я её не напрягала, сообразить не получалось.
«Ладно, попробую наудачу», — решила я и медленно двинулась по коридору, поверх начищенного паркета которого лежала ковровая дорожка цвета лавальер (а по-простому — светло-коричневого с желтизной). Со стен на меня равнодушно взирали портреты Анечкиных предков, перемежавшиеся с пасторальными пейзажами, и ни одна из дверей, мимо которых я проходила, не вызывала интуитивного желания её открыть.
«Может, мне надо в другое крыло?» — задавалась я вопросом.
Как вдруг не без облегчения заметила, что одна из дверей в конце коридора всё же чуть приоткрыта. Почти на цыпочках подошла к ней и услышала с той стороны трудноразборчивую фразу, сказанную женским голосом. Рискнула легонько толкнуть створку и через увеличившуюся щель не только услышала, но и увидела, что происходило внутри.
Несмотря на день, в комнате стоял полумрак — должно быть, шторы были задёрнуты. В поле моего зрения попал край расстеленной кровати, прикроватный столик и стоявшая у него блондинка в тёмном, в первое мгновение показавшимся траурным, платье.
— Время пить лекарства, мон шер! — проворковала женщина, по каплям отмеряя в стакан какое-то снадобье. — Вот увидите, вам сразу станет гораздо лучше.
Обычные пустые фразы, только… Только Элен (пусть я видела её впервые, узнала мгновенно), говоря это, отвернулась от постели больного и усмехнулась.
У меня сердце ёкнуло от страшной догадки, а Анечкина мачеха, уже вернувшись в образ Флоренс Найтингейл, повернулась к кровати и с прежней ласковостью продолжила:
— Вы же помните, что приглашали нотариуса, Клюева, мон шер? Так вот, он прибыл и ожидает в гостиной. Думаю, после лекарства вы вполне сможете его принять. Согласны?
«Ах ты мразь!»
У меня не было ни единого доказательства — только ничем не подтверждённая уверенность в преступном замысле. И в тот момент, когда Элен склонилась над кроватью, собираясь выпоить мужу отраву, я резко распахнула дверь и, входя, с излишней экспрессией воскликнула:
— ПапА! Дорогой папА, как я рада вас видеть! Но скажите же, что с вами случилось?
Эта немая сцена была достойна подмостков Александринского театра. Развернувшаяся к двери и замершая в полусогнутой позе Элен смотрела на меня, как на привидение. Точно таким же был и взгляд полулежавшего в кровати человека, и боже мой, насколько же он отличался от того «папА», что остался в Анечкиной памяти! Полуседой, хотя прежде серебряные нити лишь едва пробивались в его густой русой шевелюре. Осунувшийся до такой степени, что лицо походило на череп, обтянутый пергаментной кожей. С глубоко запавшими, тусклыми глазами; с руками-клешнями, без сил лежавшими поверх одеяла. А ведь меньше года назад Никита Гаврилович этими руками мог подкову согнуть!
«Дрянь! — Поддавшись эмоциям, я наградила Элен жгучим, ненавидящим взглядом. — Дважды вдовой решила стать, гадина? Ничего, ты у меня ещё по этапу пойдёшь. Леди Макбет Щигровского уезда!»
— ПапА, дорогой! — Я бросилась к Анечкиному отцу и почти оттолкнула мачеху, сделав так, чтобы и без того наполовину разлившийся стакан опустел окончательно. — Что с вами? Вы не узнаёте меня? Это же я, Аня!
— Аня, — прохрипел больной. С усилием поднял руку, неверяще коснулся моей щеки сухими пальцами. — Ты… жива? Мне сказали, ты умерла в Москве, и тебя… скоро… привезут.
