Книга Парень не промах, страница 10 – Юрий Гаврюченков

Сунул ноги в войлочные шлёпанцы и, потоптавшись перед дверью, левой рукой неловко зацепил за вбитую в плахи скобу и с натугой потянул на себя. Коротко скрипнув о порог, дверь отворилась.

Дом Лабуткиных был разгорожен на две половины. В большой половине справа от двери висела на гвоздях верхняя одежда, слева от входа стояла русская печь, за нею к окну – рукомойник, бочка с водой, кухонный стол, над ними – полки. В правом жилом углу – пыльная божница с погасшей лампадкой, под ней обеденный стол, скамья, табуретки и сбоку возле перегородки – высокая железная кровать с шарами, на которой ночевала мать. Рядом с изножьем кровати в дощатую, оклеенную жёлтыми обоями перегородку была врезана двустворчатая дверь с медными ручками, крашеная белой эмалью. За ней помещалась комната поменьше, с голубенькими обоями в цветочек. В ней стоял большой сундук, шкап, низкая самодельная кровать возле окна и рядом с нею – колыбель на салазках, взятая у соседей.

Мать увидела его и заплакала.

Лабуткин замялся. Сразу захотелось курить. Он встал столбом, выжидая, пока её попустит, не предпринимая ничего сам. Когда терпение почти закончилось, мать утёрла слёзы, подошла, шаркая, бережно обняла за плечи и расцеловала в обе щеки.

— Похудел-то как…

— Наладится.

Они так и не поздоровались. Лабуткин видел её неделю назад, в отличие от Маши – недавно, по его больничным меркам, и можно было обойтись без приветствий.

Вечером после смены поздравить с выпиской пришли Кутылёв и Шаболдин, а следом за ними – Зелёный.

Зелёным его прозвали за то, что он всегда носил зелёные пальто или шинели. Первое зелёное пальтишко ему пошили в детстве, оно ему очень понравилось. Зелёный был старше Лабуткина на три года и работал в планово-экономическом отделе «Краснознаменца». Их дома стояли напротив через улицу.

Кутылёв и Шаболдин принесли по бутылке хлебного вина, а Зелёный – две. Потом зашёл сосед Никифор Иванович Трофимов с кастрюлькой солёных грибов.

На столе были картошка в мундире, квашеная капуста, чёрный хлеб и солонка. Зелёный окинул взглядом поляну.

— Скудно живёте, – сказал он, никого не стесняясь.

— Так и живём, – буркнула мать. – Даже карточки отоварить не на что.

Лабуткин молча сидел во главе стола, поставив локоть на скатерть и как бы голосуя. Поднятая рука почти не ныла. Он смотрел на гостей, словно не знал их, отстранённый от своей среды за срок больничной изоляции.

— Курить есть? – Купленные утром папиросы они с Машей успели прикончить.

— На здоровье. – Зелёный метнул на стол коробку папирос «Пушкинские». – Угощайся, шпана! – И сразу добавил, манерно поклонившись старику: – Никифор Иваныч, со всем уважением.

Ко вкусным «Пушкинским» потянулись. Зелёный любил шикануть – он был картёжник, а работяги не шиковали и курили что попроще.

Лабуткин взял со стола коробок, быстро достал спичку, закрыл, прижимая коробку безымянным и мизинцем, тремя остальными чиркнул. Спичка сломалась.

— Не мучайся, Саня, – сказал Зелёный, подавая горящую зажигалку.

— Надо учиться, – сквозь зубы сказал Лабуткин, затягиваясь. – Я левой, как правой, всё умею.

Сосед Трофимов закряхтел и посулил торопливо:

— Я тебе, Саша, зажигалку хорошую завтра подарю, у меня есть. Налажу кремень, и принесу.

— Спасибо, Никифор Иваныч, – опасаясь, что его начинают жалеть, отозвался Лабуткин, впрочем, искренне.