Книга Нигилист-невидимка, страница 94 – Юрий Гаврюченков

— Погодь, – долговязый предпринял ещё попытку осадить бригадира мясников, но сделать это было ничуть не легче, нежели повлиять на выходца из древнего дворянского рода, увлекающегося охотой на людей и прославившегося в Департаменте полиции как добычливый и бескомпромиссный сыщик.

Анненский в ответ улыбнулся так, что вкупе со стеклистым взглядом гримаса получилась не оставляющей надежды на примирение. Он пожалел, что не взял “браунинг”. Биться без оружия с пятью работягами было слегка самоубийственной затеей, но и сдавать позиции означало уйти без Непрушкина и претерпеть фиаско, чего великий сыщик не допускал категорически. Он прикинул, что поднялись только трое, да и те непрочно стоят на ногах. По их озадаченным физиономиям можно было судить о нежелании лезть в мутные разборки из-за денег и возможного доносительства.

— На Троицкое поле пойдёте, лохмотники. Будете землю жрать и костями срать, – пообещал он, извлекая из кармана руку с надетым на пальцы кастетом. – Рать помоечная!

Узрев близко знакомый в печальной посиделке предмет, Непрушкин окончательно сбледнул с лица.

— За кого мазу тянете? – погнал беса сыщик, буровя взглядом каждого из ткачей по очереди. – Я у Раскольника полную хату мусорья надыбал как с куста. Самого чуть не приняли. Кто вломил?

Длинный переглянулся с крепышом, а дохляк убрал в лохмотья что-то узкое и блестящее.

— Слышь, Петруха, – кивнул он на дверь. – Шёл бы ты с человеком. Трите за ваше насущное не здесь.

И его пренебрежительный тон окончательно постановил для Непрушкина, куда посылает его опчество.

— Плохо, – будто в горячке выкрикнул Воглев. – Очень плохо!

Аполлинария Львовна не спала, в нервическом ожидании готовясь встретить как эксов с добычей, так и городовых с понятыми. Когда Савинков и Воглев появились в столовой, графиня при свечах раскладывала пасьянс и он, очевидно, сходился, потому что она поднялась и замерла в радостном предвкушении, точно институтка перед первым поцелуем.

Однозначного же ответа на её невысказанный вопрос отнюдь не было, а было нечто совсем напротив. Воглев швырнул на стол набитый мешок, громко стукнувший пятифунтовым золотым гугелем, и выпалил:

— Нас видели!

— Кто? Кто вас видел? Он живой, что ли? – зачастила Морозова-Высоцкая, с беспокойством глядя на Савинкова, который высился как безмолвная тень и испуганно косился.

— Жильцы дома, – только и ответил он.

— Да как же вы оставили? – воскликнула в сердцах графиня.

— Их набежало что муравьёв, – оправдывался Воглев. – У меня патроны кончились. Юсси топорище сломал. Они как тараканы… набежали, убежали, снова прибежали. Был хай, гевалт и хипеш.

— А вы? – спросила графиня снова у Савинкова, боясь обратиться к невротизированному троглодиту.

— Я нёс мешок и берёг лампу, чтобы колпак не сбили, – скуповато ответил Савинков, которому не хотелось стрелять в людей, пусть даже они становились свидетелями его преступления.

— Вас запомнили? – прошептала графиня трагически.

— Меня и Бориса Викторовича, – сказал Воглев. – На Юсси был капюшон.

— Плевать, – с гонором заявил Савинков. – Я всё равно в розыске.

«Деньги есть, теперь паспорт – и в Женеву, – мысленно докончил он. – В Варшаве уже не спрячешься».

— Мне больше другой дороги нет, – Воглев придвинул стул, плюхнулся на него и с обречённым видом обхватил голову обеими руками, закопался пальцами в космы. – Моя внешность слишком приметна. Срочно готовим эксперимент.