Книга Нигилист-невидимка, страница 51 – Юрий Гаврюченков

— Честное слово, натуральное избиение ходячих мертвецов, – признался Савинков, испытывая двойственное чувство от пережитого.

— Это Пи-итер, привыка-айте, – утешил Юсси.

Сели на кухне. Марья выставила плошку солёных огурцов. Охотно выпила с ними рюмку, но не проронила ни слова. Воглев же разговорился, выпустив пар в драке.

— Приношу извинение за своё неровное поведение сегодня утром, – пробурчал он, отведя взгляд. – Со мной бывает.

— Ничего-ничего, – ответил Савинков. – Не берите в голову.

Воглев поднял взгляд и проникновенно сказал:

— В общем, она меня сагитировала. Принял я решение продолжить наши с Николаем Ивановичем опыты, но уже на себе самом. Сразу после завтрака я спустился в подвал и обсудил этот вопрос с Николаем Ивановичем. Будем ставить главный опыт на мне. Кибальчич – это голова!

Не найдя доводов оспорить столь очевидное утверждение, Савинков уточнил, переждав:

— О чём вы?

— О кошках, – невпопад сказал Воглев, патологически скрывая то, о чём желал поведать собеседнику, но не мог по причине природной подозрительности. – Сколько их передохло, не счесть! Но человек не кошка. Человек покрепче любой скотины будет. Я выдюжу. Я всё сдюжу…

Алкоголь накрыл его. Троглодит вновь уставился в стол замершим взглядом и только вздыхал.

Юсси щекотал подхихикивающую Марью и что-то шептал ей на ушко.

— Так вы из-за неё? – ощущая всю деликатность момента, тактично поинтересовался Савинков.

— Люблю её, Аду, и никуда не могу от этого деться, – грустно ответил Воглев, разглядывая огуречную плошку. – А она пользуется этим и дразнит меня. Что делать?

— Не обращайте внимания.

— Давно пытаюсь, но не могу. Вот я и решил.

— Что решили?

— Исчезнуть. Стать никем. Я всегда был никем, всю жизнь. С самого детства. Я незаконнорожденный. Меня не замечали. Я из училища был отчислен, потому что мою фамилию забыли внести в списки на следующий семестр. Меня не допустили до занятий и потом обратным числом вытурили. Как бы за неуспеваемость…

— И вы ушли в революцию?

— Аполлинария Львовна пригласила меня жить, – Воглев опрокинул последнюю рюмку, замолчал и раскис.

Юсси, приобняв Марью, ушёл с ней во флигель для прислуги.

Тем и кончился вечер.

Савинков тяжело расставался с похмельем. Снилась какая-то гадость: черти, духи, вологодская пересылка, запутанные многоходовочки в транзитной камере, интриги воров и сцена опускания Бешеного, в которой вынуждены были принять участие все политические. Утром, ощупав перед зеркалом опухшее лицо, он понял, что хмель изошёл.

Первым делом Савинков наказал Марье нагреть воды. До зуда по всей шкуре хотелось залезть в лохань и смыть пот давешних похождений. Он курил возле крыльца, когда скрипнула дверь, на веранде протряслась за кисейной занавесью дамская голова и на улицу вышла Аполлинария Львовна. Савинков приветствовал её весьма учтиво, галантно перевернув папироску в кулак таким образом, что сделалось совсем незаметно. Он был удивлён столь ранним её появлением и ожидал нагоняя. Было известно, что графиня временами капризничает, а в один прекрасный день категорически перестала выносить табачный дым. И хотя последнее продлилось недолго, впечатление у всех оставило.

— Ада для Антона – настоящее стихийное бедствие, – начала Аполлинария Львовна тоном опечаленной матери.