Книга Вне закона, страница 40 – Всеволод Крестовский

Болтая очень весело и беззаботно, Вельтищев просидел с нею за завтраком около часу.

Но все-таки, несмотря на всю свою веселость, он был как-то необычно рассеян. От тонко-внимательных наблюдений Людмилы не ускользнуло, что в уме у него, должно быть, вертится какая-то назойливая мысль, которую он не знает, как бы половчее привести в действие. И точно: в голове Платона Васильевича бродила мысль о неоконченных давеча вычислениях, о том, знает ли Людмила, что в мешке лежат деньги, раскрывала она его или нет, и о том, как бы поскорее сосчитать эти деньги, как бы половчее добыть теперь мешок от Людмилы, избавясь при этом от всяких ее расспросов, и уехать домой, чтобы тотчас же заняться прерванным делом.

Наконец Вельтищев поднялся и взялся за шляпу.

— А, кстати! Чуть было не забыл! – как бы между прочим спохватился он, прощаясь. – Где у тебя тот сак, который я оставил?

— Все там же, куда ты его сунул, – равнодушно и просто ответила Людмила Сергеевна.

Он достал из-под тюфяка мешок и слегка ощупал его – ничего, все, кажись, в исправности, и набит все так же плотно и туго.

— Что это у тебя в мешке? – спросила вдруг Людмила с совершенно наивным видом самого невинного простосердечия.

— Таинственное нечто, – отшутился Вельтищев.

— Покажи, я хочу видеть! – своенравно схватилась она за стальную цепочку.

— Таинственных вещей непосвященным видеть не полагается, – продолжал он отшучиваться, уклоняя от ее руки свою ношу.

— Ну так посвяти меня, чтобы полагалось, – шутливо настаивала Коробова.

Вельтищев принужденно засмеялся.

— А уж будто вы и не полюбопытствовали заглянуть в него? – спросил он, придавая своему тону оттенок легкого недоверия.

— Я? – подняла она на него взоры с видом чистосердечного удивления. – Да с какой же стати?

— Ба! Это мне нравится! «С какой стати»! Просто в силу любопытства праматери Евы.

— Ошибаетесь, мой милый: любопытство мое не простирается на чужие вещи; я любопытна только в том, что лично меня касается, – не без достоинства заметила Людмила Сергеевна.

— А это вас нимало не касается, – указав на мешок, продолжал он отшучиваться.

— Ну вот потому-то я и не любопытствовала. Да, по правде говоря, – прибавила она как будто совсем искренно, – в течение этих четырех суток я даже и позабыла вовсе, что тут есть какой-то мешок – благо лежал в ногах и нисколько меня не беспокоил. Так, так я и не узнаю, что в нем такое? – снова зашутила Людмила.

— Так и не узнаете, – комически-вежливо поклонился Вельтищев.

— Ну так пошел же вон, гадкий, несносный, противный! – кокетливо хлопнула она его слегка по плечу. – Когда так, я и сама знать не хочу! Теперь хоть бы и говорил, я слушать не стану! Вот же тебе за это!

— О, какое жестокое наказание, – засмеялся Платон Васильевич и поспешил откланяться, вполне довольный таким исходом этой сценки: теперь он был убежден, что Людмила ровно ничего не знает и в мешок вовсе не заглядывала.

Никуда больше не заезжая, он помчался прямо домой, горя нетерпением обозреть и пересчитать на свободе полного уединения новые свои богатства.

Не велев никого принимать и ни о чем себе не докладывать, вполне счастливый и сияющий, заперся Вельтищев в своем кабинете и с чувством полной удовлетворенности и высокого самодовольства, как гастроном перед роскошным и тонким обедом, приготовился систематически заняться своим делом.