Книга Круговорот и тени, страница 420 – Джин Родман Вулф

Дж. В.: Подражать голосу юного американца не особенно трудно: во-первых, я сам некогда был юным американцем, а во-вторых, их вокруг множество. От моего дома до Баррингтонской средней школы пешего ходу – всего ничего.

Н. Дж.: В «Рыцаре» описана иерархия миров. Два высших, вполне возможно, царства Господа и Его ангелов, а низшие, наподобие Муспеля – адские земли. Откуда взята эта схема? Из прагерманских и кельтских мифов, из каббалы или же в первую очередь из христианского богословия?

Дж. В.: Началось всё с германских мифов: Валгалла сверху, альвы внизу. Новые уровни добавлялись по мере необходимости, и Муспель – не самый нижний из них.

Н. Дж.: «Рыцарь» – роман в высшей степени «джин-вулфовский», изобилующий тончайшими намёками, уклончивыми штрихами, необычными точками зрения, глубочайшими диалогами и блестящими описаниями, но тем не менее выглядит куда более прозрачным, не настолько туманным, как ваши прежние эпосы. Не может ли «Рыцарь-чародей» послужить своего рода разъяснением, Розеттским камнем для всего творчества Вулфа, откровенным изложением тем, завуалированно, не столь явно раскрытых в Брийском цикле и книгах о Латро?

Дж. В.: Возможно. Вполне возможно. Интересно будет взглянуть, воспользуется ли им кто-нибудь в сём качестве.

— У нас здесь имеются книги, переплетённые в кожу ехидн, кракенов и животных, вымерших так давно, что следы их существования дошли до учёных нашего времени лишь в виде окаменелостей. Есть книги в переплётах из совершенно неизвестных нам металлических сплавов и книги, переплёты которых сплошь усыпаны драгоценными камнями. Есть книги в футлярах из ароматической древесины, попавшей к нам сквозь неизмеримые пространства, разделяющие миры, – и книги эти драгоценны вдвойне, ибо никто на всей Урд не может прочесть их.

— У нас есть книги, отпечатанные на бумаге, изготовленной из растений, выделяющих необычные алкалоиды, отчего читателем, переворачивающим страницы, вдруг овладевают причудливые фантазии и видения. Есть книги, отпечатанные не на бумаге, но на тончайших пластинах белого нефрита, слоновой кости и перламутра или же на листьях неизвестных растений. Есть и книги, с виду на книги не похожие вовсе, – свитки, таблички и прочие записи на сотнях разнообразных всевозможных материалов. Здесь есть – хотя я уже не вспомню, где именно он лежит, – хрустальный куб размером с твой ноготь, содержащий книг больше, чем собрано во всей библиотеке.

Последнее, конечно же, парадокс, поскольку библиотека мастера Ультана, на полках коей хранится кристалл, – сама по себе есть Хранилище (а может, «Bibliotheque») Всех Книг. Что же сей парадокс означает?

Прежде всего, на мой взгляд, что библиотека замыкается сама на себя, подобно бутылке Клейна, но в более глубоком смысле. Эта самозамкнутость, самопересечение библиотеки, ощущение, будто книгохранилище больше самого мира, в коем находится, насколько я понимаю, вполне современно, однако… Однако во всём этом чувствуется некий флёр древности, аромат книг, не читанных с тех самых пор, как написаны, и книжных червей, и пыли. «Вавилонская библиотека» Хорхе Луиса Борхеса по праву считается кафкианской в смысле гнетущей чудовищности: «В коридоре зеркало, достоверно удваивающее видимое. Зеркала наводят людей на мысль, что Библиотека не бесконечна (если она бесконечна на самом деле, зачем это иллюзорное удвоение?); я же предпочитаю думать, что гладкие поверхности выражают и обещают бесконечность…» Однако и Кафка, и Борхес – писатели века двадцатого. Поскольку неверное направление в конце зачастую оказывается правильным, начнём с взгляда в сторону направлений неверных, дабы уяснить себе смысл сего современного понятия: обратимся к самим словам.