Книга Круговорот и тени, страница 287 – Джин Родман Вулф

Политически же я вольнодумец. Человек независимых взглядов. По одним вопросам согласен с крайними левыми, по другим – с крайними правыми, по третьим – с центристами. Не доверяю концентрации власти – хоть политической, хоть экономической. Ещё я убеждённый сторонник защитников окружающей среды. По-моему, мы – создания высшие в куда большей степени, чем полагаем, а животные куда ближе к нам, чем мы думаем. (Пожалуй, нас тут следовало бы назвать высшими животными).

Дж. Г.: Вы были единственным ребёнком в семье?

Дж. В.: Да, единственным. Что и чудесно, и в то же время ужасно – ужасно, поскольку в итоге оказываешься последним из рода, единственным, помнящим обычаи и вероучение ушедшей в небытие, затонувшей родины. Помню, как мы всей семьёй собирались в гостиной – мать, отец, я и мой пёс, Бутс. Того дивана, и кресел, и огромного библиотечного стола, и радио, и торшеров давным-давно нет, дом продан – от прошлого остался только я. Потребуется – даже не смогу доказать, что всё это не пригрезилось мне во сне.

Дж. Г.: По-моему, насчёт единственного ребёнка вернее не скажешь. Хранимые в руках всего трёх человек, ритуалы Дома подвержены частым изменениям, и я противлюсь этому, как могу, подменяя собственные ритуалы выдуманными, закреплёнными в памяти старыми.

Дж. В.: Рано или поздно вы спросите, как я начал писать, и посему скажу об этом прямо сейчас: писать я начал, когда мы с невестой жили в двухкомнатной меблированной квартире, надеясь сколотить денег на первоначальный взнос за кое-какую мебель, чтоб, наконец, съехать оттуда. Прошло два с лишним десятка лет, а с деньгами у нас до сих пор туговато.

Дж. Г.: Есть ли у вас некий определённый режим, распорядок литературной работы?

Дж. В.: Нет, распорядка литературной работы у меня нет – не могу я себе такого позволить. Пишу, когда есть силы, время и возможность. Напишу рассказ от начала до конца и опять начинаю с начала, а закончу – опять всё с начала… всё, что ни напишу, редактирую минимум трижды. Чаще всего требуется четыре редакции с лишним. Пересматриваю текст, пока не начну сомневаться, вправду ли изменения идут ему на пользу… и вот тут останавливаюсь, отсылаю написанное издателям. За следующую редакцию стараюсь не браться по меньшей мере неделю, и пользуюсь этой неделей, чтоб поработать над чем-то другим.

Каждый из черновиков, включая первый, печатаю на машинке, а затем расставляю пометки карандашом либо ручкой, что подвернётся под руку. Пытался работать под музыку с магнитофонной плёнки (классическую, другой не люблю) – совершенно никакой разницы: если работаю как следует, музыки просто не слышу. Вот кофе – да, помогает. И чай со льдом, и горячий чай, и снятое молоко. Правда, с кофе надо бы поумереннее, и с аспирином тоже. Закончив работать, иду перед сном прогуляться мили так на три, если позволяет погода, обычно где-то между девятью и одиннадцатью.

Дж. Г.: Джин, а что в писательской жизни досадней всего?

Дж. В.: Не хотел я об этом, но раз уж вы настаиваете… Сильнее всего досаждают мне люди, спрашивающие, под каким именем я пишу, как будто слышали обо всех писателях в мире, кроме меня. Недолгие расспросы обычно показывают, что эти люди в жизни не слышали ни о Соле Беллоу, ни об Эрике Йонг, ни о Нормане Мейлере.