Книга Круговорот и тени, страница 155 – Джин Родман Вулф

— Далее о приготовлении ужина. Ты хочешь, чтоб я принёс в жертву богам этот хлеб и вино, а время действительно к ночи, стало быть, здесь речь, можно не сомневаться, идёт о нашем жертвоприношении. Ну, насчёт «обильного питья и еды» – скорее всего, ирония: живности, сиречь, настоящего мяса в дар богам, у нас с тобой нет… но, разумеется, нам – по крайней мере, мне – надлежит вкусить от сего хлеба, что также может считаться совместной трапезой. К тому же…

— Вина выпить… вина выпить тоже, – подсказала Оливин. – Ты так всегда… Ты так всегда делаешь.

— То есть так всегда делает Шёлк? Я же не Шёлк, сколько раз объяснять? Я – всего-навсего патера Бивень… а лучше попросту Бивень, а то в этом облачении вправду чувствуешь себя авгуром. Так… на чём мы остановились?

— На том, что тебе нужно выпить вина… На том, что тебе нужно выпить вина, патера.

Как ни велик был соблазн настоять на том, чтоб Оливин звала его Бивнем, для препирательств момент не подходил совершенно, и посему он просто кивнул головой.

— Шёлк, по твоим словам, делал именно так – отсюда и упоминание об обильном питье в следующих строках: «Свой удовольствовав голод обильным питьём и едою, стали они поминать со слезами о милых погибших». По всему судя, здесь удостоивший нас разговора бог переходит от нынешнего положения дел к пророчеству. Согласно речению божества, я свершу для тебя обряд жертвоприношения, удовольствую голод хлебом с вином, а после нам предстоит скорбь об усопших друзьях. Кто таковы эти друзья, я пока даже не подозреваю, но, несомненно, в своё время нам всё будет разъяснено. Имеются ли у тебя, Оливин, друзья, которых нет больше с нами?

— По-моему… по-моему, нет.

— Мой приёмный сын, Крайт, ныне мёртв… возможно, тут речь о нём. Или о ком-либо вроде моей покойной подруги Склеродермы. Хорошо. Поживём – увидим.

Вздохнув, он вновь заглянул в книгу.

— «Скоро на плачущих сон, усладитель печалей, спустился». По-видимому, после мы будем спать, Оливин… знаю, вы, хемы, тоже порою спите. Ты нынче ночью спать собираешься?

— Если ты так… Если ты так велишь.

— Не я велю – боги! Так что хотя бы подумай… уж я-то наверняка посплю, буде возможность представится.

— Отец велел мне спать, когда… Отец велел мне спать, когда уходил.

— Но ты не послушалась?

— Вон… вон там, – ответила Оливин, указав на окно. – Где можно… Где можно глядеть наружу?

— А я и не знал, что ты можешь спать стоя.

— Если мне есть, к чему… Если мне есть, к чему прислониться. Но я увидела… Но я увидела тебя.

— Внизу, на улице. Зоркие же у тебя глаза.

В глухом, дребезжащем голосе Оливин послышались слёзы.

— Я не могу закрыть… Я не могу закрыть их. А… А остальное?

— Да, ты права. Мой долг – истолковать речение богов, а не судачить о том, кто как привычен спать.

Вновь заглянув в Писание, он перечёл стих ещё раз и захлопнул книгу.

— Та-ак, а вот это отнюдь не просто… и, очевидно, отражает заботу богов на наш счёт. «Ночи была уж последняя треть, и созвездья склонились. Тучи сбирающий Пас неожиданно ветер свирепый с вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю…»

— «Созвездья»… «Созвездья», патера?

— Фигуры, составленные из крохотных огоньков в ночном небе, – рассеянно пояснил он. – Из звёзд. От нас, с Синего, они видны превосходно. Здесь звёзды, в некотором смысле, есть тоже, только тебе не видны, поскольку находятся за пределами, вне сего круговорота. Да, Оливин, сложный же стих нам ниспослан! К чему бы это упоминание о звёздах, тогда как мы вершим жертвоприношение в Круговороте Длинного Солнца?