Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 64 – Ксения Соболева

«Сегодня он сказал младшему кругу, что академия не делает различий между теми, кто готов служить империи. Я знаю, что это общие слова. Но я всё равно плакала вечером. Если он так сказал, значит, хотя бы он верит, что я могу быть не лишней».

Я почти услышала собственный вздох. Каэль Арденн, конечно, произносил это как ректор. Торжественно, красиво, безопасно. А Лиана услышала обещание. Может быть, он сам не понимал, что его общие слова могут стать для кого-то последней ниткой. Люди наверху часто не понимают веса своих красивых фраз. Они бросают их в зал, как лепестки на церемонии, и не видят, что кто-то внизу собирает эти лепестки, сушит между страницами и потом режет об них пальцы.

Фан-клуб ректора появился почти нелепо. В дневнике это было описано с такой застенчивой радостью, что мне стало одновременно смешно и больно.

«Мы с Ирмой и Неллой сегодня сидели после занятий в прачечной, потому что там тепло, и говорили о ректоре. Ирма сказала, что у него, наверное, нет сердца, потому что драконам ледяной крови оно не положено. Нелла сказала, что если нет, то это очень красиво и трагично. Я сказала, что у него есть сердце, просто он не всем его показывает. Они засмеялись, но не зло. Потом Ирма предложила записывать все его фразы, которые могут помочь нам на экзаменах, и назвать это клубом поклонниц. Я сказала, что это глупо. Но мы всё равно написали на листке: “Клуб тех, кто верит в ледяного ректора”. Потом спрятали, потому что если найдут, нас убьют смехом».

Нашли, конечно.

Через несколько страниц почерк стал дрожащим.

«Они нашли листок. Не знаю, кто. Наверное, Нелла плохо спрятала. Его прикололи к доске в столовой. “Клуб тех, кто верит в ледяного ректора”. Подписали: “Председатель - Лиана Вейр, будущая госпожа Арденн”. Все смеялись. Ирма сказала, что это я виновата, потому что слишком серьёзно говорила. Нелла теперь делает вид, что не знает меня. Мира сказала, что лучше переждать, а Эвелина сказала при всех, что фан-клуб служаночьей дочери - это самое жалкое, что видела академия после прошлогоднего провала конюшенного мальчика на проверке крови. Я хотела сказать, что это была не моя идея. Но тогда бы они стали смеяться над Ирмой и Неллой. Поэтому я промолчала».

Вот тут я уже не выдержала и вслух сказала в пустую комнату:

— Дурочка.

Слово прозвучало резко, почти зло. Но злость была не на неё. Или не только на неё. Дурочка. Мёртвая дурочка. Она промолчала, чтобы защитить тех, кто потом отступился от неё. Она думала, что благородство поступка вернётся благородством мира. Но мир, где Эвелина Роан могла заставлять девочек становиться на колени, не работал по этим правилам. Он брал молчание как признание. Доброту - как слабость. Верность - как удобство. И всё же я не могла презирать её за это. Презирать легко, когда смотришь из своей злости. Труднее признать: Лиана была хорошей. Не умелой, не хитрой, не защищённой, но хорошей. И, возможно, именно за это её и выбрали.

Дальше письма Каэлю стали появляться чаще. Сначала Лиана писала их в дневнике, не отправляя. «Ваша светлость, сегодня я хотела спросить…» Затем начала переписывать на отдельные листы. Не любовные признания в прямом смысле - по крайней мере, не первые. Скорее странная смесь ученических вопросов, благодарности, восторга и одиночества. Она спрашивала о дисциплине крови, о том, может ли человек без рода заслужить место службой, о том, почему в истории академии нет некоторых домов, упомянутых в старых списках. Потом писала: «Простите, я понимаю, что вы не должны отвечать». Потом: «Я больше не буду писать». Потом снова писала.