Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 281 – Ксения Соболева

— Попробую.

— Не «попробую». Держитесь.

Я кивнула.

Каэль начал обходить Роановский слой. На этот раз он не просто пытался приоткрыть щель. Он расплетал печать под наблюдением Дейн, а я удерживала внутреннюю линию, чтобы камера не стерла собственную память. Роановская метка сопротивлялась. Она не хотела открываться без попечителя. Она вообще, кажется, не хотела, чтобы кто-то когда-либо узнал имя женщины внутри. Алый свет вспыхивал острыми лезвиями, пытаясь перерезать тёмно-алую нить в моей ладони. Два раза боль ударила так сильно, что я едва не отдёрнула руку. Лиор тут же обвила моё запястье зелёной нитью, удерживая тело от шока, но не вмешиваясь в сам отклик.

— Ещё немного, — сказал Каэль.

Лиор резко подняла глаза.

— Арденн.

— Не в том смысле, — сказал он быстро.

Даже в таком моменте Гравен тихо фыркнул.

Роановский слой треснул.

Не разрушился. Треснул и отступил, словно признал, что его видят. Камера не открылась полностью, но дверь стала прозрачной для памяти. Внутри поднялся тёмный свет. И на этот раз он накрыл меня с головой.

Я не упала. Тело осталось у двери, ладонь на камне, Лиор рядом, Каэль слева, Гравен за спиной. Но сознание провалилось в отпечаток.

Сначала был холод.

Не физический. Холод отсутствия имени. Как если бы у тебя изнутри вынули слово, которым ты всю жизнь отвечала на вопрос «кто ты?», а вместо него оставили пустое место, аккуратно зашитое чужой волей. Женщина сидела на каменной лежанке, обхватив себя руками. Молодая. Не такая, как в моём вчерашнем обрывке, где лицо было усталым и почти сломанным. Здесь она была моложе, с тёмными волосами, с тонкими чертами, с глазами, в которых ещё горел не страх, а непонимание. На боку под разорванной рубахой темнел знак Морвэйнов — тот же, что у меня, только линии были ярче, правильнее, как печать, ещё не истончённая поколениями скрытой крови.

— Ваше имя? — спрашивал голос за дверью.

Женщина молчала.

— Ваше имя?

Она смотрела на свои руки. На пальцах не было колец. На запястье — следы тонких браслетов, не таких, как у меня, но похожих по назначению.

— Мариэль, — сказала она наконец. Неуверенно. Как будто слово выдали ей недавно, и оно ещё плохо сидело на языке.

— Полностью.

— Мариэль Вейр.

— Происхождение?

Она закрыла глаза. Внутри неё что-то рванулось, огромное, тёмно-алое, как крылья в крови. Но поверх этого легла белая пустота. Не боль даже. Пустота, выжигающая направление мысли.

— Служебная линия. Хозяйственное крыло.

— Мать?

Тишина.

— Не помню.

— Отец?

— Не помню.

— Дом?

Женщина вдруг подняла голову. В глазах на миг вспыхнуло что-то такое, от чего голос за дверью замолчал. Не знание. Память до памяти. Кровь, которой забыть приказали, но не смогли приказать перестать быть.

— Был, — сказала она.

Удар.

Она согнулась, прижав руку к боку. Знак на коже вспыхнул и погас. За дверью кто-то произнёс: «Блок глубже. Она реагирует на понятие дома».

Отпечаток дрогнул.

Другая сцена.

Мариэль стоит в хозяйственном крыле академии, уже в простой серой форме служанки. Волосы убраны под платок, руки красные от воды, лицо спокойное, слишком спокойное. Она несёт стопку белья мимо окна, за которым тренируются кадеты. Высокородные девочки смеются, драконьи искры летят в воздухе. Мариэль останавливается на секунду, смотрит на их огонь, и в её глазах появляется тоска, которой она не знает имени. Она не завидует. Не понимает, чему завидовать. Просто сердце узнаёт высоту, на которую разуму запретили смотреть.