Книга Колючие дела Рози и Адама, страница 130 – Меган Баннен

— Ты негодяй! И все это время я могла называть тебя Йодамом?

— Нет. Я давно уже не Йодам и не хочу снова становиться тем человеком. Можешь называть меня Йодам, когда злишься. Сегодня я – Адам. Я твой Адам.

Он обнял ее, притянул к себе и поцеловал – долго и глубоко.

— Пойдем в постель из скатертей, моя ружкель.

Они лежали на боку, лицом друг к другу в «спальне» Адама. По другую сторону занавесей из скатертей горела одна-единственная лампа, бросая на них мягкий золотистый отсвет. Они засиделись допоздна – разговоры, прикосновения, любовь, – что давно миновали черту, за которой усталость притупляется сама по себе, и теперь оба не могли уснуть. А раз не спалось – болтали: тихо, лениво, по кругу, и разговоры их, казалось, нисколько не приближали рассвет.

Говорили о матерях, о детстве, о местах, где бывали, о людях, которыми в разные годы дорожили.

Когда рассвет прокрался в «Драконье гнездо», Адам рассказывал Рози о брате – о детских шалостях, юношеских бунтах, о том, как они держались друг за друга перед лицом властного отца.

— Ты, наверное, очень его любил.

— Да. Он был мне больше чем брат. Лучший друг. Принц – тем более ребенок – одинок во дворце, набитом слугами и льстивыми чиновниками, а потому брат значил для меня все. Мы значили все друг для друга.

Адам уставился в низкий потолок, и взгляд его стал мягким и далеким.

— Я не говорил о нем ни с кем уже целую вечность. Столетия, наверное.

Рози провела тыльной стороной пальцев по его щеке – слабое утешение, но все же утешение.

— Мне жаль.

— Ничего. Мне нравится рассказывать тебе о нем. Я чувствую себя легче – будто все это время нес на плечах ярмо, и вдруг его сняли.

— Все равно мне жаль.

— Ничего, ты ни при чем.

— Я ни при чем, – сказала она, пока он целовал кончики ее пальцев один за другим. – Зато при чем мой отец.

— Ты – не твой отец.

— Рада, что ты это заметил.

Адам вздохнул с нежным раздражением.

— Поразительно, что Плут нашел время изломать твою жизнь вдоль и поперек, а для нас с мамой у него времени совершенно не нашлось.

Она едва не сказала больше, но вовремя остановилась.

— Не хочешь говорить о нем? – догадался Адам.

— Он всегда умудряется превратить разговор о ком угодно в разговор о себе. Не хочу делать того же с тобой.

— Ты не делаешь. Я хочу знать о тебе все, а твоя жизнь включает и отца.

— «Отец» – громко сказано.

Когда она снова замолчала, он погладил ее по волосам.

— Говори. Если хочешь, – сказал он, и она заговорила – медленно, с запинками:

— Он заявлялся когда попало и ждал, что мы все бросим и побежим, ведь он снизошел до того, чтобы признать наше существование. И стоило мне поверить, что он останется с нами по-настоящему, как он снова исчезал, даже не попрощавшись.

Адам погладил ее по руке.

— Жаль, что тебе не достался отец получше.

— Жаль, что нам обоим не досталось отцов получше.

— Наверное, из царей и богов цари и боги получаются получше, чем родители.

— Возможно. – Рози почувствовала, что вот-вот расплачется. – Прости. Я почти никогда не говорю об отце. То есть… вообще никогда.

— Со мной можешь говорить о чем угодно.

Она кивнула, решив, что больше не скажет ни слова.

Но все-таки сказала:

— На мое тридцатилетие он подарил мне розовую музыкальную шкатулку с единорогом. Подарок для восьмилетней девочки, а не для женщины ростом под два метра, которая пытается свыкнуться со своим новообретенным бессмертием. Еще и опоздал на три недели. Он всегда опаздывал – это когда вообще удосуживался появиться. Говорил, что придет на спектакль к маме, но едва успевал к последнему поклону. Этот болван опоздал даже на ее похороны – явился через три дня с букетом дрянных полуувядших ромашек. Не был рядом с ней ни дня за всю ее жизнь, так мог бы хоть смерть ее уважить? Тем более когда я… – Боги, она сейчас расплачется. – Тем более когда я была такая потерянная, одинокая и так нуждалась в нем. Где он был тогда? Где он был вообще хоть когда-нибудь?