Книга Против течения, страница 70 – Наталия Романова

Что там, подбежавший к нам Лёша, постояв с минуту, глядя на мои страдания – и особенно страдания неповинного корнеплода, – забрал у меня нож и начал легко и аккуратно чистить, предварительно кинув в мою сторону обескураженно-покровительственный взгляд.

— А что мы готовим? – спросила я, чтобы как-то сгладить неловкость.

Не умею я готовить, не умею. Ну и что? Я, может, всю жизнь доставку заказывала, и вообще, не царское это дело… не для того мама с папой ягодку родили.

Что ещё говорят в таких случаях?

— Лиза сказала шурпу, овощей много надо. На огне шурпа самая вкусная! А Коххарджон будет плов делать, его папа специально с работы снял. Ну, я пойду, Надежда Михайловна? – посмотрел на методиста.

У меня отпрашиваться, по всей видимости, не посчитал нужным.

— Иди, Лёшенька, – улыбнулась та в ответ. – Передай Лизе, что мы скоро, – оглядела фронт работ.

Я тоже…

Скоро? В смысле, в следующем веке? Морковь, помидоры, болгарский перец, чеснок, лук, аж два вида, ещё и порей… – его вот так, вблизи, я видела впервые. Всегда проходила мимо в магазине, мне бы с обычным наладить отношения, а тут порей какой-то.

— Прости, что пришлось уехать, – повернулся ко мне Филипп, забирая из моих рук нож. – Возьми лучше овощечистку, проще будет. Смотри, – показал на моркови, как чистить. Действительно проще.

— Ничего страшного, я понимаю, с начальником не поспоришь…

— Что Филипп, загоняла тебя Лиза? – засмеялась Надежда Михайловна.

— Не, я вообще не понял, зачем она меня потащила с собой, – пожал плечами Фил. – Всё ж сама может. Раз, раз, раз, оп-па-па, – с каким-то восхищением произнёс он. – Ещё и машину водит, будто родилась с рулём. В жизни не скажешь, что староверка, одета только… странно.

— Согласно традициям одета, – ответила Надежда Михайловна. – Между прочим, она сама эти платья шьёт и вышивает. На все руки мастерица, даже странно, что одинокая.

— Видать по вере не могут найти, – равнодушно пожал плечами Фил. – Ничего, выпишут ей мужа с юга России, там, говорят, их течения много живёт.

— Много ты понимаешь, – фыркнула Надежда Михайловна, между делом попросившая, когда рядом нет детей, звать её просто Надя.

— А мне всё понимать и не обязательно, я во все эти заморочки вникать не собираюсь. Я как считаю: сам живи и людям не мешай. У каждого своя религия, своя вера в душе. Если живёшь по-честному, по справедливости ко всем относишься, с уважением, то и тебе добром ответят. Вон глядите-ка на Каххарджона, – показал на невысокого узбека, стоявшего рядом с Захаром, что-то живо обсуждающего с ним. – Приехал, семью перевёз, живёт, не тужит. Есть у него своя вера? Есть. Постится он на Рамадан – мы его не трогаем, он нас не трогает на Пасху или ещё какой праздник. Младший его с моим братом дружит – вот такой пацан, – показал большой палец вверх. – А старший на русской женится. Ну как русской… отец у неё эвенк, мать наша, а религия у них – вообще шаманисты. И нормально всё, все довольны и счастливы, без этих «наши, ваши».

— Наивный ты ещё, Фил, – улыбнулась Надя – Правда, Вит?

Я в ответ промолчала. Что могла сказать?

Меня, например, несмотря на одну религию, кровь одну, в детском доме оставили и сейчас не очень-то привечают. Козни не строят, из дома не гонят, на том и спасибо…