Книга Глубже моря любви, страница 284 – Макс Линн

— Не плачьте, а то давление подскочит. Сын ждет вас в коридоре у лифтов. На сегодня посещения закончены. Пусть ваша Мишка отдохнёт. И вы тоже успокойтесь. Пациентке нужны здоровые и бодрые родичи.

— А как отдохнёт, так сразу проснётся! — согласился барба Иван, произнося слова, как заклинание.

Вскоре, закончив переодевание из больничного — стерильного в своё — привычное, пахнущее домом, постарался улыбнуться, выходя к сыну.

— Как Михаэла, tatice?

— Сегодня намного лучше. Разговаривали. Душевно. Она меня слушала. Скоро проснётся. Вот увидишь. — касаясь плеча сына, заверил старик, растягивая губы в улыбке и стараясь впустить в глаза радость.

Только дрожащие пальцы выдавали сейчас его тревогу. Но он крепился. Чтобы Томислав тоже не сдавался.

Им нужны силы.

В родильном отделении, в интенсивке, двое младенцев ждут маму. А дома, то с Изой, то с нанятой няней — остается старший сын Михаэлы — Бахрам.

Со следующей недели всё образуется.

Томиславу удалось получить место в детском саду недалеко от дома — для маленького "султана". На пробные несколько часов в день. Но это сначала.

— Если ребенок адаптируется в новой среде, то мы его оставим. Пойдем вам навстречу. Ведь ситуация не из лёгких.

Узнав эту новость Бахрам теперь расспрашивает всех в окружении семьи, как там будет — в саду для деток ему, не умеющему пока говорить на хорватском?!

Он даже с Морой поделился своими страхами — по секрету ото всех. Томислав на прогулке услышал и, улыбнувшись, дал маленькому мужичку несколько дельных «пацанских» советов — на будущее.

В этот, очередной раз вернувшись из кардиологического отделения клиники «Rebro», сын и отец обязательно снова услышат:

— Как там моя мама-джан?

Мальчик хочет слышать только добрые новости. О том, что его мама поправляется и скоро обнимет его.

Каждый раз, когда барба Иван видит глаза пацанёнка, он отводит свой взгляд, потому что вспоминает Томицу в том же самом возрасте. Когда в зимой, на ветру, под секущим промозглым дождем они вместе спускались с горы, с черногорского кладбища, в пригороде Херцег Нови, оставив там покоиться маму Томислава. Жену Ивана. И не понимали — чего на щеках сейчас больше? Ледяной влаги с небес? Слёз?

Его грустные мысли прервала негромкая, но неуместная здесь в отделении кардиологии, вибрация мобильного.

— Я пока не могу говорить. Наберу тебя. — тихо ответил Томи на чей-то звонок.

Потом сказал лишь одно имя: «Мило».

Он перезвонит ему позже. Друг уже улетел в Крайстчерч. Вернулся с женой Кайей домой — в Новую Зеландию.

В тот страшный день в парке Зриневац, где произошло покушение на Мишико, Томислав ощутил дурное предчувствие еще до ужасного крика со стороны платановой аллеи.

Ор разнесся над праздничными палатками Рождественской ярмарки и всколыхнул всех.

Окатив тревогой.

Вызвав панику.

Скомкав общий праздник.

Заглушив мелодию оркестра, играющего в музыкальном павильоне.

Кричала маори — Кайя.

Взрывая ледяной вечерний воздух.

Душераздирающе.

Истошно.

Отчаянно.

У Томислава до сих пор в ушах остался этот вопль. Ничего членораздельного и понятного. Только вырывающийся гортанный эмоциональный надрыв испуганной чем-то или кем-то женщины. Ввергнутой в глубокий шок. Не способной из него выбраться.

Хорват не помнит, как сорвался с места. Как несся напрямую по парку. Как добежал.