Книга Проклятая земля, страница 86 – Светлана Тюльбашева

Мать пришла в себя лишь однажды. Шел десятый день, ее глаза прояснились, с них спала белесая пленка, и она посмотрела на меня совсем как раньше. Все, что от нее осталось к тому моменту, — эти глаза. Я замерла в дверях, боялась сделать шаг, увидеть, что под одеялами лежит все то же искалеченное тело. Я смотрела на нее, а она на меня, не стонала, не плакала, ей будто стало совсем не больно. Потом она сказала ровным, спокойным голосом, которого я не слышала со дня ее отъезда:

— Беги. В кувшине на полке золото, в сундуке потайной ящик, там еще; возьми все, что сможешь унести, но не слишком много: тебе нужно будет бежать. Отправляйся в город, найди купца Афанасьева, покажи мой амулет, попроси переправить в Петербург к Одинцовым, им скажи, чтобы приютили, сделали документы, назвали племянницей и относились как к своей. Не оставайся в Петербурге, возьми документы, садись на поезд и уезжай прочь, на чужие земли, не останавливайся, уплывай за океан.

— Я не брошу тебя одну, как Федоровы свою старуху, — ответила я.

Она на секунду прикрыла глаза, и я испугалась, что ее снова больше нет.

— В деревне не осталось скота, — сказала она. — Вода отравлена и заражена. У Марьи Волошиной родится наполовину ребенок, наполовину козлик, она умрет в муках. Они говорят, что нужно заколотить двери и окна, сжечь нас с тобой — только так можно вымолить прощение у Бога.

Мать глотнула и замолчала, возвращение отнимало ее последние силы. Я стояла, замерев, по-прежнему боясь подойти.

— Я умру сегодня ночью, — продолжила она. — На рассвете я провалюсь в ад, и им больше не будет страшно. Они убьют тебя на поле у опушки леса. Ты будешь убегать, но убежать не сможешь, они затравят тебя и будут терзать, пока от тебя не останется ничего, и никакие твои слова не будут иметь значения. Они думают, что лишь твоя смерть может спасти деревню.

Я бросилась к кровати, встала на колени рядом с матерью и заплакала. Истерзанная сгнившая рука вылезла из-под одеяла, потрогала меня за плечо.

— Беги, — повторила она. — Потом будет поздно. Вижу разные смерти, тебе предначертанные, но эта самая страшная. Сделаешь, как я сказала, — и проживешь еще сорок лет. Ослушаешься — и до Петербурга не доберешься, по дороге убьют двое бродяг. Останешься с Одинцовыми — захлебнешься кровавым дождем. Беги сейчас, плыви за океан.

Слова стали неразборчивыми, но она из последних сил продолжала шептать. Ее взгляд простирался на версты и годы, и я знала, что она видит все, что происходило, происходит и когда-либо произойдет, она видит истину и не может ошибаться. Но все же я вытерла слезы и сказала:

— Я тебя не брошу. Если суждено мне умереть здесь, значит, так тому и быть. Это моя земля, а там чужая.

Она схватила меня за руку, хотела сказать еще что-то, но ее глаза вновь стали мутными, обезумели, она застонала и провалилась в небытие, будто никакого разговора и не было, и мне все приснилось, и моя мать уехала в город и скоро обязательно вернется.

Это был последний раз, когда мы разговаривали. Я поднялась и вернулась в комнату. Поставила котел, вскипятила воду. Каша закончилась, нужно сварить еще.

Воды оставалось с полведра, я пошла на реку, но не успела пройти и пары шагов, как услышала душераздирающий крик и от испуга выронила ведра. В соседних домах распахивались двери, кто-то выбежал на крыльцо, кто-то замер на дороге. Крик перешел в вой, он доносился из дома Волошиных, соседи побежали туда, и я вместе с ними, они были так напуганы, что меня никто не замечал. На крыльцо выскочила бабка Авдотья, перегнулась через перила, из нее вылился обед.