Книга Томас Тредд. Мёртвый ход, страница 17 – Роберт Гилберт

— Чтобы музыка стала вечной, – Томас направил свет лампы внутрь отверстия. – Внутри механизма – поплавок. При каждом заводе пружины ртуть перетекает, создавая идеальный баланс звука. Но посмотрите на внутреннюю обивку. Это не бархат. Это ткань, пропитанная солями свинца.

Старик поднял взгляд на гостя.

— Ваша Сибилла открывает её в полночь, в тишине спальни. Трение металла о пропитанную ткань рождает невидимую пыль. С каждым аккордом Шопена она вдыхает частицы, которые делают её кожу белее лилии, а разум – прозрачнее тумана. Оскар коснулся своего высокого воротничка, его ирония медленно таяла, обнажая острые углы тревоги.

— Она называет это «ароматом лунного света».

— Лунный свет не убивает, сэр. Убивает желание запечатлеть мгновение, остановив время, – Томас закрыл шкатулку и обернул её в плотную замшу. – Тот, кто подарил это, влюблен не в женщину, а в её увядание. Он хочет видеть, как она превращается в мраморную статую прежде, чем она успеет состариться. Томас пододвинул шкатулку к краю прилавка.

— Заберите это. И скажите даме, что истинная красота – в несовершенстве дыхания, а не в чистоте яда. Оскар взял сверток, и на мгновение в его глазах промелькнул образ, который позже станет тенью на портрете в одном из его романов. Он склонил голову, признавая поражение перед мудростью старого мастера.

— Вы мастер не механизмов, Томас. Вы мастер эпитафий, которые еще не написаны. Когда дверь за ним закрылась, Томас долго смотрел на свои руки. В 1891 году красота всё еще требовала жертв, но он предпочитал, чтобы эти жертвы оставались лишь на страницах книг.

Вещь: Истинный шедевр не нуждается в защите от времени, если в нем живет душа. В мире Томаса даже музыкальная шкатулка может оказаться колыбелью для вечного сна, если её завел тот, кто боится жизни больше, чем забвения.

Сентябрь 1892 года выдался в Лондоне сухим и пыльным, как старый папирус. В лавку Томаса вошел джентльмен, чей профиль напоминал чеканку на римской монете. Это был Герберт – человек, чей ум блуждал в лабиринтах грядущих столетий, пока его ноги ступали по викторианскому булыжнику.

Он положил на прилавок дамский зонт из черного атласа с ручкой в виде серебряного лебедя.

— Моя кузина, Томас… – Герберт коснулся виска, словно пытаясь унять навязчивую мысль. – Она утверждает, что под этим куполом время течет иначе. Стоит ей раскрыть его во время прогулки в Гайд-парке, как лица прохожих стираются, а шум экипажей превращается в шепот прибоя. Вчера её нашли на скамье: она не помнила своего имени, но описывала города, которых нет на карте. Томас принял зонт. Вещь была слишком легкой, почти невесомой. Старик не стал раскрывать его – в тесном пространстве лавки это сулило лишь беду. Он поднес ручку-лебедя к магнитному маятнику, но тот остался неподвижен. Тогда Томас достал маленькую горелку и едва заметно коснулся пламенем серебряного клюва.

— Время – это лишь последовательность наших восприятий, – проскрипел старик. – Но ваш зонт, сэр, кажется, решил переписать эту последовательность.

Он указал на тончайшие спицы купола. Они были сделаны не из стали, а из сплава, который при нагревании становился прозрачным, как слеза.

— Это китовый ус, вываренный в растворе алкалоидов мандрагоры и солей сурьмы, – Томас взял увеличительное стекло. – Но посмотрите на ткань. Она прошита не нитью, а волокнами гриба-спорыньи, обработанными особым образом. Старик едва заметно встряхнул зонт. В луче света, падающем из окна, заплясала едва видимая пыльца, мерцающая радужными искрами.