Книга Мельница ангелов, страница 36 – Андреас Грубер

Хогарт надел свое покерное лицо.

— К тому же у меня есть кое-что в мастерской, что может вам понравиться.

— Неужели еще одна из этих ужасных картин?

Она подмигнула ему.

— Гораздо лучше!

— Ладно, буду ждать сюрприза.

— Хорошо, через три часа выходим. А пока я буду скучать в компании остальных гостей.

Когда Хогарт снова обошел сводчатый зал, на этот раз взглянув на картины уже иными глазами, он всерьез задумался, не обретают ли сюжеты благодаря своей простоте особую выразительность.

Перед картиной «Могильщик» Татьяна подошла к нему вплотную.

— Фух… — Она помахала рукой перед лицом, словно нуждаясь в свежем воздухе. — Ну и длинный разговор.

— И, надо сказать, не самый скучный.

— Это я заметила, — закатила она глаза. — Похоже, ты ее отлично развлекал. Мы слышали ее смех в другом конце зала. — Затем она понизила голос: — Ну, что ты выяснил?

— Пока ничего. Но она пригласила меня к себе. Возможно, там я узнаю больше о ее сестре и Островском.

— Смотри не проболтайся.

Хогарт вопросительно посмотрел на нее.

— Ты разведен и отец-одиночка — ясно?

— Конечно.

— Веди себя прилично, папа. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку на прощание, затем подняла два пальца в жесте победы.

Хогарт проводил Татьяну взглядом: она протиснулась сквозь толпу посетителей и исчезла на лестнице, ведущей наверх. Потом он украдкой взглянул на Мадлен. Кто захочет оставаться приличным рядом с такой женщиной?

На северной окраине города, там, где начинался Венский лес, Дунай извивался между холмами Каленберг, Леопольдсберг и Бизамберг. Эти так называемые Венские ворота представляли собой первое возвышение Альп. В этой сельской местности — среди полей, виноградников и все более густых сосновых и чернососновых лесов, еще принадлежавших городу, — многочисленные мемориальные доски напоминали о турецкой осаде более трехсот лет назад. К настоящему моменту этот холм казался Хогарту вполне знакомым. Сегодня утром он уже был здесь, в конце Вальдорфгассе, где стояла вилла примара Островского. И вот теперь, всего несколько часов спустя, он снова оказался в этой сельской идиллии, но уже проезжал мимо домов.

По неровной брусчатке и извилистым серпантинам он вел машину вверх, на Каленберг. На крутых поворотах, сквозь ограждения, ему удавалось выхватывать взглядом Дунай — там, внизу, в долине, он еще тек свободно и неукрощенно, и лишь дальше его обуздывали, превращая в спокойную реку, пересекающую город. Горная дорога соединяла Каленберг с Леопольдсбергом. В детстве Хогарт не раз бывал с родителями в Венском лесу — они совершали настоящие походы к горным хижинам и хойригерам^[8] на берегу Дуная. С тех времен ему запомнилась эта дорога — узкая, извилистая, с опасными обрывами. Именно здесь находилось место, которое Мадлен подробно ему описала: площадка, служившая разворотом для автобусов. В ее центре стоял старый электрический столб — черный от смолы и гудящий, словно шмель.

Незадолго до одиннадцати вечера Хогарт ждал на этом самом месте, вглядываясь в ущелье. Уличное освещение местами не работало — лишь один фонарь время от времени мерцал. Его свет отражался в новом участке ограждения, врезанном среди ржавых и помятых барьеров. Вероятно, когда-то здесь автомобиль пробил перила. Когда фонарь окончательно погас, Хогарт увидел, как лунный свет отражается в реке. Дунай мерцающей черной лентой обвивал скалы у подножия горы, откуда лениво тек дальше по равнине. В этот момент ночная река уже ничем не напоминала воспетый прекрасный голубой Дунай. Скорее поток казался черным и зловещим, словно заразный сток, несущий в город чуму.