Книга Мельница ангелов, страница 112 – Андреас Грубер

Невольно Хогарт вспомнил фотографии тел Островского и Дорнауэра, которые Гомес приносил ему в квартиру. Замученного до смерти Фальтля он видел собственными глазами — в его ванной. В свете безумия Мадлен убийства приобретали новый смысл. Три странных цикла картин — и три странных убийства.

Изуродованное, изрезанное тело Островского, привязанное к стулу в позе эмбриона, напоминало мотивы из цикла «Башня дураков». Можно было поднести фотографии криминальной полиции и судмедэксперта прямо к картинам — тело Островского словно послужило для них моделью.

Обнаженное тело Дорнауэра, раздутое серной водой и плававшее вверх ногами в цинковой ванне его реабилитационной клиники, напоминало «Чумные ямы» — ту самую работу, которую Хогарт видел на выставке в Михаэльскирхе. Наконец, Фальтль, подвешенный за руки в собственной ванной и утыканный десятками гвоздей, напоминал воплощенный в плоть «Шток-им-Айзен» — картину, висевшую в кабинете Линды в академии. Она сама объяснила ему, что это произведение относится к тому времени, когда Мадлен писала цикл картин о венских легендах. Островский, Дорнауэр, Фальтль… согласно времени смерти, установленному Бартольди, именно в таком порядке были совершены убийства в ту ночь с пятницы на субботу. И с каждым последующим преступлением Мадлен все сильнее вдохновлялась своими более ранними циклами — словно мысленно возвращалась в прошлое. К своим корням. Если бы произошло четвертое убийство, она, возможно, обратилась бы к мотиву одного из своих ранних произведений.

Разумеется, ни один судья не стал бы тратить ни секунды на размышления Хогарта, но связь была слишком очевидной, чтобы считать ее простым совпадением. Почти наверняка в этих убийствах была своя система, потому что Мадлен обладала определенным чувством символики… иначе она вряд ли сохранила бы ножницы, которыми почти двадцать лет назад изуродовала свою сестру, чтобы теперь мучить ими новых жертв. На этот раз людей, близких ее сестре. Хогарт снова вспомнил слова Гарека о том, что обе женщины могли действовать заодно. Но Гарек ошибался: они жили в двух совершенно разных мирах.

Хогарту внезапно понадобился свежий воздух. Эта мрачная атмосфера сводила его с ума. Он выскочил наружу и жадно вдохнул прохладный лесной воздух. Почувствовав запах земли и сосновых иголок, он снова расслабился. Вдали послышался глухой раскат грома. Гроза приближалась.

Направляясь к задней стороне мельницы, он обдумывал все случившееся. Машинально обшарил карманы пальто — и тут же вспомнил, что выбросил все сигареты. За каменной стеной и правда оказалось пересохшее русло ручья, о котором говорила Мадлен. Под ногами хрустели ветки и хвоя. Из леса донесся крик совы. Ему вспомнилась легенда о мельнике, который якобы столкнул свою жену в колодец, после чего источник иссяк. Всего лишь старая байка. И все же Мадлен была ею одержима — как и историей об «ангелотворке», жившей на мельнице и избавившейся от тысяч младенцев. Вдохновляющее местечко для чокнутой художницы.

Хогарт пошел вдоль высохшего русла, обогнул мельницу и вскоре действительно вышел к колодцу. Камни выступали из земли примерно по пояс. По обеим сторонам виднелись углубления, где когда-то крепилась деревянная конструкция с воротом и лебедкой, чтобы опускать в колодец ведро. Оценить глубину было невозможно. Снизу тянуло затхлой гнилью. По внутренней стене торчали вмурованные железные скобы. Четвертая едва угадывалась, дальше шахта уходила в непроглядную тьму. Идеальное место, чтобы спрятать улики — и ни Гарек, ни Крайник уж точно не полезли бы в такой колодец. Хогарт положил пальто и пиджак на каменный край и снял кобуру. Затем перевалился через бортик. Конечно, чистое безумие — лезть в эту грязную дыру в новых лакированных туфлях, рубашке и костюмных брюках, которые он надел сегодня утром ради визита на кладбище. Плевать! В шкафу у него были еще костюмы.