Книга Калейдоскоп (сборник рассказов), страница 39 – Игорь Безрук

К новому месту нужно привыкнуть. Теперь это будет его пристанище.

Резцов остановился на пороге и осмотрелся. Обстановка удовлетворила его. Всё на своем месте. Располагающее к работе размещение мебели, замечательный письменный стол, высокое кресло, встроенные в стену шкафчики. Резцов открыл один из них. На узкой перекладине обнаружилось несколько плечиков, на одном из которых висел забытый Сурковым пиджак.

«Надо убрать его отсюда», — подумал было Резцов, но какая-то магическая сила заставила его прикоснуться к нему, ощупать материал, оценить хороший крой.

«Да такие пиджаки нынче редкость. И материал превосходный».

Резцову захотелось тут же примерить пиджак Суркова. Он потянулся к нему, снял с плечиков и, увидев внутри шкафа зеркало, сразу отбросил все сомнения и накинул пиджак на плечи. Едва он всунул руки в рукава, как пиджак стиснул его со всех боков и словно впился в его тучное тело. Вместе с тем Резцов неожиданно ощутил необычный прилив сил, энергии и решимости.

«Да мне все проблемы теперь по плечу!»- довольно подумал он и сел в кресло. Ему сразу же захотелось выпить чашечку кофе.

В сумраке и ненастье, не разбирая ни дороги, ни окрест лежащих строений, медленно и понуро брел человек. Он был в стельку пьян, насуплен и опустошен. Звали этого человека Михеев. Но могли звать и по-другому, а могли и вовсе не признать — он теперь мало походил на прежнего Михеева: сноровистого, жизнелюбивого, ловкого парня — ухаря. Ныне, скорее всего, сучилось подобие Михеева: нечто несуразное и убогое, такое, от которого все обычно при встрече шарахаются в сторону и, отойдя на довольно приличное расстояние, сплевывают от брезгливости, ибо себя таковыми не представляют и представить не могут: всяк горшок знает свой шесток. Но Михееву тоже было абсолютно на всех начхать, и начхательство это теперь гораздо зримее выступало на его испитой физиономии, чем какая-либо иная когда-нибудь существующая у него эмоция — так уж он был истерзан, так поблек душевно, что и не верилось: а были ли вообще когда у этого самого Михеева те самые эмоции?

А дождь всё шел. Михеев взмок до нитки, замерз и стучал зубами. Мерзкий ветер пронизывал его насквозь, и все же Михеев не думал о нем. Он вообще ни о чем не думал, он думать, наверное, давно разучился. Он только желал, да и то иногда. Только не сейчас. Сейчас он просто брел. Брел, не зная даже куда, вполне доверяя своим ногам, которых он в этот момент вовсе и не ощущал. Уж так все есть: дождь идет, он, Михеев, перемещается, значит, всё так и должно быть. Как есть.

Михеев разинул рот, зевнул как будто, причмокнул звонко большими отвисшими губами, приподнял голову и так, без всякого повода, глянул на одиноко ссутулившийся фонарь, что возвышался над ним. Дождь как будто кончился: в отсвете лампы исчезли тонкие переливающиеся бисерные нити. С кончиков шифера, покрывающего рядомстоящий магазин, свесились мелкие капли воды и ярко заблистали разнообразными изумрудами. Откуда-то со стороны до чуткого уха Михеева донеслись звуки незнакомой понравившейся ему мелодии. Михеев остановился, развернулся так, чтобы более отчетливо улавливать их, и вскоре полностью сосредоточился на этом, так что все остальное для него померкло и стихло.