Книга Надрыв, страница 26 – Егор Букин

Она развернулась и по мокрому тротуару направилась во тьму. Я смотрел ей вслед, но перед глазами быстрой вереницей мелькали наши сообщения, разговоры, взгляды и прогулки, походившие на свидания. Мое лицо, кажется, никак не изменилось от этого.

Я вздохнул. Свобода, думал я, вот она какая. Странное чувство, будто прощаешься со школой – необъяснимое чувство светлой грусти.

— Но все же грусти.

Я завел машину. Из радио полилась тоскливая мелодия «Зеленоглазого такси». Я уперся локтем в дверь и положил на ладонь голову, наблюдая, как по лобовому стеклу скатываются капли воды. Обгоняя друг друга, они спешили разбиться о капот. Вот он, конец, думал я. Мой взгляд устремился куда-то вперед, миновав стекло, пролетев сквозь темные ветви деревьев, обогнав немногочисленных прохожих, чтобы в конце концов прицепиться к ее спине. Я видел, как она медленно шла в сторону своего дома и слушала музыку, чтобы заглушить все мысли и чувства, захлестнувшие ее.

«Зеленоглазое такси, притормози, притормози», ^[3]– разливалось по салону машины, навевая сердцу чувство исцеляющей грусти. В голове, казалось, не осталось никаких мыслей. Я лишь плавно колыхался на волнах этой чудесной мелодии, представляя, как в сыром вечере Мария идет совсем одна.

— Надо было тебе ответить взаимностью.

Я вспомнил май, ее слова, ее письмо, которое все еще лежит у меня дома во втором ящике прикроватной тумбочки, а потом то, что творилось со мной после всего этого.

— Дурак же ты.

Я грустно улыбнулся и покачал головой.

«И этот вечер мне душу лечит», – снова запела магнитола.

— Когда я отказывал ей, я и подумать не мог, что со мной может произойти такое.

— И что же сейчас?

Я долго молчал.

— Все.

— Что, «все»?

Я облегченно вздохнул.

Все закончилось. Странное чувство. До ужаса странное.

— Знаешь, что я вспомнил? – Голос вывел меня из забытья.

— Что же?

— Помнишь, как после того случая ты назвал ее чужой?

— Помню.

— А помнишь, что рядом с ней ты не мог говорить? Буквально физически. Язык просто не поворачивался.

— Конечно, помню.

— А помнишь, как ты хотел спрятаться, когда она была рядом?

— Помню. К чему ты клонишь?

— Как же ты с ней сейчас разговаривал?

Я слегка улыбнулся.

— Знаешь… Первое время действительно кажется, что любая коряга в парке роднее того человека, которого ты когда-то любил, но… со временем все меняется. Этот человек из чужого становится просто ничем, неинтересной декорацией, на которую даже не обращаешь внимания, как на прохожего, идущего по улице. Физически я могу с ней общаться, но такой потребности уже нет… Молчание больше не приносит дискомфорта. Я слышу ее голос, вижу ее руки, глаза, – кажется, что она есть, но в то же время она стала чем-то настолько незначительным, ненужным, будто она всего лишь видение, фата-моргана, приходящая из ниоткуда, когда я нахожусь в институте, и уходящая в никуда, когда меня там нет.

— Что ж, это и вправду «все».

Я проснулся от того, что ветер громыхнул плохо закрепленным карнизом за окном. Подняв подушку, я прислонился к стене и начал растирать лицо руками. Сердце выстукивало привычный спокойный ритм.

— Странный сон, – пробубнил я.

Она действительно не курит, да и машины у меня нет.

— И больше всего тебя удивляет именно эта часть сна? – усмехнулся Голос.