Книга Надрыв, страница 11 – Егор Букин

— Зачем?..

Боже, сколько же раз за эти месяцы, С. мысленно говорил с этим образом, умолял его, ненавидел его и все равно продолжал боготворить!

— К чему все это было? Чтобы влюбить меня в себя и разом уничтожить? Для чего, Мари?! Для чего…

Но она не отвечала. Она все так же мило улыбалась. До кровавой боли мило. Улыбалась той улыбкой, которая способна разгонять тучи его отчаянья.

Но только не сегодня.

И больше никогда.

Сколько он уже находился здесь? Сколько боли? Сколько? Сколько? В который раз он рвал горло в крике? Какую пару рук он разбивал об асфальт, заливая улицы кровью? Он не знал. С. потерял счет своего тупого бессмысленного страдания. Он выгорел до такой степени, что больше не было никаких сил. Он просто сидел в самом дальнем углу этой пустоты и рвал воспоминание за воспоминанием, фотографию за фотографией. С. раскурочил свою грудь и бил ножом в то место, где раньше была она. С каждым ударом какая-то часть его умирала и заменялась новой – пустой, холодной, но свободной.

С. мог вырваться из этого страшного мира лишь одним способом: уничтожив память.

— Может хватит страдать?

С. не видел его. Глаз не было. Он их выколол.

— Ты слышишь меня?

С. не ответил ему. Глотки не было. Языка тоже.

Казалось, что его тело обратилось в один сплошной синяк, и при каждом действии – даже простой мысли – этот синяк начинал неприятно ныть. Утро ли, вечер ли, понедельник или пятница – все было одно: упорная, противная, ноющая боль, от которой хотелось рвать одежду.

— Ну, как ощущение?

Перед ним возникло зеркало. С. поднял взгляд. Одно сплошное месиво из мрака, отчаянья и тоски. Разве может человек иметь такую харю? Разве может мужчина иметь такую харю из-за какой-то девчонки?!

— Ха-ха-ха!

С. прогорел настолько сильно, что в душе не осталось ни единого чувства кроме абсолютного равнодушия ко всему в этом мире. Казалось, что он умер, но тело все еще вело деятельность, как курица, после того, как ей снесли голову. Да, С. больше ничего не чувствовал. Ему понравилось это ощущение. Любовь? Нужна ли она, если заставляет так сильно страдать? Его сердце всю жизнь было сильнее головы, и это ему порядком поднадоело. Больше не надо. Больше ничего не надо. Ничего, кроме спокойствия.

С. посмотрел на свои руки. Теперь это были лишь его руки. Пришло осознание, что они никогда не смогут прижать Мари. Больше они никогда не смогут прикоснуться к ней. Никогда, о nevermore. А значит, теперь остался только он. Только Саша.

— И как, теперь ты свободен? К этому ты шел, стараясь заживо похоронить Мари в своей душе? – спросил Голос.

Я не знаю. Я уже давно ничего не знаю. Да и не хочу знать.

Он победно усмехнулся. Уверен, что он даже облизался.

Я слышу шаги повсюду одновременно. Сейчас я как никогда сильно ощущал неотступно преследующее меня Угасание. Еще чуть-чуть. Совсем чуть-чуть.

Ближе.

Еще ближе.

Миллиметр.

И… меня снова спасла Тень…

…Где-то вдали с гулом проносится машина. Сегодня на нас не падает рассеянный желтый свет фонаря – он сломан. От октябрьской прохлады хочется прижаться к ней. Но я так и не прижался. Чернота этой ночи спрятала нас. Никто не услышит, никто не увидит, никто не осудит.

В темном дворе притаились дома. Ветер качал нищие кроны деревьев. На канализационном люке спала кошка. Я сидел на скамейке, вытянув ноги, и смотрел на причудливые фигуры из пластиковых бутылок возле подъезда. Мари сидела рядом в ожидании чего-то. Только здесь я могу поговорить с ней. Больше нигде и никогда. Раньше, при встрече с ней, внутри меня рождалось так много слов, но сейчас моя голова пуста. Я понимал, что должен что-то сделать, что-то сказать, но все бесполезно. Говорить мне не о чем и незачем.