Книга Ещё не люди, страница 34 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Когда она раскрыла пасть шире, я увидел пробел среди крупных зубов и обломанный край соседнего. После этого начал замечать и другие признаки: жесткую кожицу она разрывала дольше, сухие семена иногда выплевывала, а особенно твердую пищу пережевывала осторожно. Так и появилась Щербатая.

Имя было грубым, но я вообще редко давал мысленные прозвища из уважения к эстетике. В первой жизни у меня были Рваный, Жирная, Мелкая и Дебил; нынешней матери еще повезло.

Вторым постоянным бедствием моего детства стал Лапа, сын самки, которая держалась рядом со Щербатой настолько часто, что я считал его чем-то вроде младшего кузена.

Лапа был младше меня и обладал патологическим интересом ко всему, что можно взять. Другие дети могли долго возиться друг с другом, гоняться по ветвям или пытаться стащить еду у матерей. Этот подбирал предметы. Сухую палочку он вертел в пальцах, кусок коры расковыривал ногтем, гладкий камешек с берега мог пронести довольно далеко, прежде чем бросить ради нового. Один раз нашел пустую скорлупу размером с половину ладони и носился с ней почти весь день, хотя внутри давно ничего не было.

Сначала я считал это просто очередной индивидуальной странностью. Потом понял, что странности вообще полезно запоминать. Именно из них иногда получались самые интересные вещи.

Бугор, наоборот, ничем интеллектуально занимательным не отличался. Он был крупнее меня, старше, сильнее и прекрасно пользовался каждым из этих преимуществ. Если хороший кусок пищи находился у более слабого родственника, Бугор мог подойти и забрать его без сложной дипломатии. Лучшее место на широкой ветке тоже обычно становилось его, если только там не сидела взрослая самка, с которой он по каким-то собственным причинам не хотел связываться. Он не был бессмысленно агрессивным. В столкновениях с чужой группой Бугор вставал впереди, при появлении крупного хищника мог задержаться ниже остальных и шуметь, пока матери уходили выше. Просто общественная собственность в его представлении заканчивалась там, где начинались его руки.

Как выяснилось позже, я зря надеялся, что каменная технология окажется вне сферы его экономических интересов.

5

Сами камни я к тому времени успел возненавидеть.

В первой памятной жизни они казались мне очевидной дорогой в будущее. Стоило расколоть подходящий булыжник, получить острый край — и дальше человеческая история почти сама выстраивалась в голове: резать, скоблить, обрабатывать дерево, потом мясо, шкуры, наконечники, нормальные орудия.

Разумеется, ничего само не выстраивалось.

За последующие жизни я пытался возвращаться к этому десятки раз. Постепенно научился хотя бы не бить куда попало. Знал, что камень должен ломаться подходящим образом, что край и угол удара имеют значение, что слишком мягкая порода дает крошево, а слишком неудобная форма делает половину человеческого знания бесполезной.

Нынешние руки тоже не были человеческими, поэтому красивое движение каменщика из учебного фильма приходилось забывать. Я устраивался устойчивее, иногда придерживал заготовку стопой или второй рукой, работал всем корпусом и старался не рассчитывать на тонкий контроль кисти там, где тело его не обещало.

Однажды мне действительно повезло. От серого камня отлетел довольно плоский кусок с тонким режущим краем. Я поднял его, осторожно провел пальцем вдоль кромки и почувствовал знакомое удовлетворение.