Книга Ещё не люди, страница 259 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Роды тянулись долго: мать то затихала, тяжело дыша, то снова напрягалась, и каждый новый толчок вдавливал нас обоих в тесный проход. Несколько прежних жизней с похожим началом закончились именно здесь. Один раз я успел прожить меньше минуты после рождения, другой — несколько часов, ещё одна попытка растянулась на несколько дней. Тогда рядом тоже были чужие движения, отдельное дыхание и голова, которую я не контролировал, но ни разу не пришлось выяснять, каково жить так годами.

Когда нас наконец вытолкнуло наружу, воздух обжёг лёгкие, вокруг задвигались руки взрослых самок, а справа от меня раздался отдельный крик. Я повернул глаза настолько, насколько позволяла шея, увидел второе лицо почти вплотную к своему и несколько секунд просто рассматривал его.

Ну вот, опять я… как там этих двухголовых уродов из игр называли — огры?

Эта мысль развлекла меня всего на несколько секунд. У брата была собственная шея, собственная голова и свой голос, но ниже мы сходились в одно широкое туловище. Наружу отходили две руки и две ноги, без лишних конечностей, которые иногда встречались у сросшихся близнецов в моей человеческой памяти. Левая рука слушалась меня. Правая сжимала шерсть матери сама. Когда я попробовал одновременно пошевелить обеими стопами, левая согнулась, а правая в тот же момент резко выпрямилась и толкнула нас в живот матери.

Мать вздрогнула и прижала обоих крепче. Её интересовали не мои медицинские выводы, а то, что новорождённые дышат и пытаются держаться. После таких родов это было достаточно хорошей новостью.

Следующие недели показали ещё одну удачу. У каждого из нас нормально работало дыхание, оба могли глотать, пища не возвращалась обратно, общее тело росло без очевидного отказа внутренних органов. Я не мог знать, сколько у нас сердец и как именно соединены сосуды, но прошлый опыт подсказывал, что самые тяжёлые варианты такого сращения обычно не оставляют времени на подобные наблюдения. Через месяц мы всё ещё были живы, а ещё через месяц ничего принципиально не изменилось.

Я впервые начал допускать, что на этот раз придётся действительно жить.

Брат относился к нашему устройству спокойнее. Другого тела он не знал и не мог сравнить его ни с чем. Если правая рука хотела схватить шерсть матери, она тянулась и хватала. Если ему было неудобно лежать, он начинал выворачивать правую половину корпуса, не заботясь о том, что моя левая шея в этот момент упирается в землю. Первые месяцы я несколько раз просыпался от того, что он пытался перевернуться и тащил меня за собой.

К ползанию мы подошли с ещё худшими результатами. Я ставил левую ладонь, переносил вес и ждал движения правой. Брат мог решить, что найденный рядом лист интереснее пути вперёд, и тогда наша правая рука уходила в сторону. Если он первым замечал мать, происходило обратное: правая половина рвалась к ней, пока я ещё пытался понять, зачем тело внезапно поползло.

Падали мы часто, но серьёзных травм не получали. Детское тело было лёгким, а большую часть времени взрослые держали нас рядом. Через несколько месяцев появилась полезная закономерность: перед тем как брат переносил вес на правую руку, его плечо напрягалось чуть иначе; перед шагом менялось положение таза; желание повернуть направо выдавалось ещё до самого движения. Он, видимо, научился читать мою половину примерно так же. Мы не стали единым существом, зато перестали каждый раз договариваться после того, как уже упали.