Книга Чужое лицо, страница 59 – Михаил Тут

Ладе я связал руки слабее. Старуху не тронул.

Твердята заметил.

— Почему её нет?

— Потому что кто-то должен развязать вас, когда я уйду.

— Благодетель.

Я затянул последний узел.

— Нет.

Кобылу вывести оказалось проще, чем оседлать.

Я видел, как Нечай возился с конями: где подтянуть, где поправить, как не перекрутить ремень. Видел много раз. Сам не делал ни разу. Пока кобыла стояла у хлева, мне казалось, что всё понятно. Когда я взялся за старую сбрую, оказалось, что ремни живут своей жизнью.

Я положил попону неровно. Седло съехало. Я подтянул один ремень, другой оказался не там. Кобыла недовольно переступила, мотнула головой и попыталась повернуться к хлеву.

— Не так! — не выдержал Твердята.

Я посмотрел на него.

Он сидел связанный у стены избы и злился так, будто я не грабил его, а портил хорошую работу.

— Подпругу под брюхо, дурья голова. Не по ребру. Натрёшь — она через версту встанет.

Радим тоже не выдержал:

— Попона складкой легла. Ты ей спину собьёшь.

— Молчать, — сказал я.

— Сам молчи! — выкрикнул мальчишка. — Коня украсть можешь, а седлать не умеешь!

Лада резко сказала:

— Радим!

— А что? Он её угробит!

Я стиснул зубы, снял седло, поправил попону и начал заново.

— Левее, — буркнул Твердята.

Я поправил.

— Не так резко тяни. Она не виновата, что тебе руки не туда вставлены.

Я медленно выдохнул.

— Ещё слово — и оставлю вас связанными до ночи.

— Оставь, — сказал он. — Только кобылу не калечь.

Я всё-таки сделал, как он говорил. Радим подсказывал зло и точно. Лада молчала, но когда я потянул не тот ремень, она отвернулась с таким видом, что я сам понял: опять неправильно.

Наконец седло легло более-менее ровно.

Леонтий стоял у плетня. Я видел его краем глаза. Он молчал, но, кажется, даже ему было ясно: Нечай сейчас смеялся бы до слёз.

Я вывел кобылу за ворота.

Она не хотела идти. Упиралась, мотала головой, косилась на меня белым глазом. Я не стал бить. Потянул повод и сказал тихо:

— Пойдёшь. Мы оба теперь пойдём.

Радим у крыльца поднял голову.

— Вор!

Я сел в седло с третьей попытки. Бок сразу обожгло. Кобыла шагнула в сторону, едва не прижав меня к забору.

— Повод не рви! — крикнул Твердята. — Рот ей порвёшь!

Я ослабил руку.

Радим смотрел на меня с ненавистью.

— Вор!

Я посмотрел на него сверху вниз.

— Запомни лицо.

Твердята спросил:

— Зачем?

— Чтобы, если сяду на стол, пришёл за своим.

Он плюнул в снег.

— Я приду.

— Приходи.

Я развернул кобылу к лесу. Она шла тяжело, недовольно, но шла. Не конь. Не спасение. Но уже не пешком.

Долго я не оборачивался.

Потом всё-таки оглянулся.

Лада уже резала верёвку на руках мужа. Старуха стояла у крыльца и смотрела мне вслед. Радим тоже смотрел. В его лице не было страха.

Только ненависть.

Дым из трубы поднимался ровно, как будто ничего не случилось.

Для них я был не княжичем. Не человеком, которого предали и почти убили. Не тем, кто вчера потерял троих.

Я был разбойником, который вышел из леса и забрал коня.

И они были правы.

Лес принял меня обратно почти сразу. Я не пошёл по открытой дороге. Вёл кобылу между деревьями, где мог, потом сел, когда ноги стали подкашиваться. Она слушалась плохо. Несколько раз останавливалась и пыталась повернуть назад.

— Нечай бы смеялся, — сказал Леонтий.

Я натянул повод слишком резко. Кобыла мотнула головой, обиженно фыркнула.