Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 56 – Диана Бауэр

Олва сняла рукавицы и протянула ладони к теплу.

— Слухи по стае идут, — сказала она.

Я налила чай.

— Они всегда идут быстрее саней.

— Говорят, Совет хотел дом забрать обратно.

— Дом оказался против.

Олва подняла брови, потом тихо хмыкнула.

— Значит, не совсем умер старик.

— Кто?

— Дом. У нас его стариком зовут. Моя бабка ещё сюда бегала, когда прежняя хозяйка жива была. Говорила, у неё чай был такой, что после него домой идти не хотелось. Не потому, что вкус особый, а потому что сидишь — и вроде как тебя не гонят.

Я поставила перед ней чашку.

— Хороший чай.

— Хороший дом был, — сказала Олва. — Потом стали говорить, что хозяйка пропала. Потом что дом закрылся. Потом что по ночам там дети плачут. Потом уже никто не разбирал, что правда.

Под столом едва слышно шевельнулся Капля.

Я сделала вид, что не заметила.

— А вы разбирали? — спросила я.

Олва отпила чай, задержала чашку в руках и посмотрела в огонь.

— У меня своих трое. Когда слышишь, что где-то дети плачут, стараешься не разбирать, потому что если разберёшь — придётся что-то делать. А не у всех смелости хватает.

В её голосе не было красивого раскаяния. Просто усталое признание взрослой женщины, которая слишком хорошо знает цену хлеба, страха и чужой беды.

Она положила на стол две медные монеты.

— За чай. И за лепёшки.

— Много.

— Не спорьте. Я мельничиха, я умею считать. Мука пусть будет пока в долг. Когда встанете на ноги — отдадите лепёшками или деньгами.

Я посмотрела на монеты.

Две маленькие круглые вещи на старом столе. Меньше пуговицы. Но в них было больше достоинства, чем во всём “отступном”, которое мне вчера вручили в зале Совета.

— Спасибо, Олва.

Она кивнула.

Мальчишка, который до этого молча ел лепёшку, вдруг наклонился и поднял что-то с пола.

Моё сердце неприятно дёрнулось.

Но это была всего лишь деревянная ложка.

Та самая, которую Капля оставил слишком близко к краю скатерти.

Мальчишка посмотрел на ложку, потом на стол, потом на меня. Его глаза скользнули к скатерти, за которой кто-то явно дышал. Он всё понял. Или почти всё.

И молча положил ложку на лавку рядом с собой.

— У вас пол неровный, — сказал он.

Олва бросила на сына быстрый взгляд.

— Неровный, — согласилась я.

После этого я положила перед ним ещё одну лепёшку.

Он взял, не глядя под стол.

Когда Олва с сыном ушли, в доме осталось тепло. Не только от очага и самовара. От чужих голосов, которые не принесли приказа. От монет на столе. От того, что дверь впервые открылась не для Варона, не для Селесты, не для Рейнара, а для людей, которым просто нужно было согреться.

Капля вылез из-под стола, как только затихли шаги.

Он подошёл к лавке, взял ложку, которую вернул мальчишка, и долго смотрел на неё. Потом положил рядом с моей рукой кусочек лепёшки. Маленький, надкусанный, но явно отложенный специально.

— Мне? — спросила я.

Он спрятался обратно так быстро, будто пожалел о своём порыве.

Ная отвернулась к самовару.

Я съела кусочек сразу. Не потому, что была голодна, а потому что подарки детей нельзя откладывать “на потом”. Они могут решить, что не нужны.

Позже пришёл Берт.

Он не постучал, а кашлянул у двери, как обычно, будто боялся показаться слишком официальным. Принёс вязанку тонких сухих веток, кусок чистой ткани для занавески и новость: