Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 18 – Диана Бауэр

За моей спиной скрипнул люк.

Я не повернулась сразу. Дала им время.

Сначала появилась рука. Потом тёмная макушка. Мальчик поднялся до плеч и замер, готовый в любой миг нырнуть обратно. При дневном свете он выглядел ещё худее. Свитер на нём был слишком большой и порван на локте, волосы спутались, на шее виднелся шнурок с деревянной бусиной. Глаза оставались настороженными, серо-зелёными, совсем не детскими.

— Доброе утро, — сказала я.

Он ничего не ответил.

За ним внизу кто-то шевельнулся, но не поднялся.

Мальчик смотрел на стол. На хлеб. На мои руки. На дверь. На окна. Он проверял всё сразу, как маленький сторож, который не имеет права ошибиться.

— Можешь взять, — сказала я. — Я положила для вас.

Он не сдвинулся.

Тогда я взяла кусок хлеба сама, отломила маленькую часть и съела. Потом отступила к очагу.

Мальчик вылез из люка.

Пол под ним почти не скрипнул. Он двигался очень тихо, не по-детски осторожно, будто его долго учили: каждая доска может выдать. Поднявшись, он не выпрямился полностью. Остался чуть согнутым, напряжённым, с ладонью у края люка, готовый закрыть его собой.

Я впервые увидела, что он не просто ребёнок.

У него были волчьи признаки, слабые, ещё не вошедшие в силу: чуть заострённые уши, которые он пытался прятать под волосами, и тень серого пуха у висков. У обычных детей оборот стаи пробуждался позднее и мягче, под присмотром семьи, через игры, бег, первые маленькие превращения, над которыми потом долго смеялись за ужином. У этого мальчика всё выглядело иначе. Словно волк внутри него проснулся раньше времени — не от радости, а от страха.

Волчонок.

Вот как их называли бы в стае.

Если бы знали.

Он подошёл к столу, взял хлеб, но не съел. Спрятал за пазуху. Второй кусок — тоже. На сыр посмотрел дольше, потом завернул его в край рукава. Только маленький кусочек яблока положил в рот и стал жевать медленно, без удовольствия, как человек, который не привык верить еде.

Я делала вид, что протираю чашку, хотя видела каждое его движение.

— Тебе не нужно прятать всё, — сказала я. — Я ещё дам.

Он застыл.

Я поняла ошибку слишком поздно. Для него мои слова прозвучали как упрёк. Он положил ладонь на грудь, туда, где спрятал хлеб, и отступил к люку.

— Оставь, — быстро добавила я. — Я не заберу.

Он остановился.

Долго смотрел на меня.

Потом медленно достал один кусок хлеба и положил на край люка. Вниз тут же протянулись маленькие пальцы и утащили его. Затем второй. Сыр. Яблоко. Он оставил себе только крошечную корочку и съел её, не отводя от меня глаз.

За моей спиной, у двери, вдруг раздался стук.

Обычный. Человеческий.

Мальчик исчез так быстро, что я не успела даже вдохнуть. Половица легла на место, коврик чуть сдвинулся, и только три крошки на столе напоминали, что минуту назад он стоял рядом.

Я взяла свечной подсвечник — не оружие, но всё же тяжесть — и подошла к двери.

— Кто?

— Это я, госпожа! Ная!

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Потом открыла засов.

Ная стояла на крыльце с узелком, красным носом, заиндевевшими ресницами и таким видом, будто всю дорогу спорила сама с собой и выиграла.

— Я пришла, — сказала она. — Без слёз. Почти. С узелком. И я всё понимаю.

За её спиной стоял Берт, держа ещё один мешок.

— Она мне полдороги рассказывала, что всё понимает, — буркнул он. — Я бы поспорил, но упрямая, как молодая коза.