Книга Зверь в моем замке, страница 177 – Элейн Торн

— Готовы, леди? — спросила Астрид, заглядывая внутрь.

— Готова, — ответила Лианна, и голос её, хоть и дрогнул, прозвучал уверенно.

Астрид улыбнулась и закрыла дверцу. Кучер тронул поводья, бубенцы зазвенели, и карета плавно, почти бесшумно, выехала со двора. Впереди уже разбрасывали лепестки служанки, по бокам шагали стражники, а позади, в утреннем тумане, медленно исчезал Серебряный Замок.

Лианна смотрела в окно и не видела ничего — ни города, ни гор, ни людей. Перед глазами стояло только одно лицо. Белые волосы. Голубые глаза. Волчья улыбка.

Скоро. Совсем скоро.

Эйнар уже уехал. Они не должны были видеть друг друга до церемонии — так требовала традиция. Его карета, чёрная, отделанная серебром, унесла его к часовне, которая стояла на холме за городскими воротами, в окружении старых дубов и священных камней.

Дорога до часовни была короткой, но Лианне она показалась вечностью. Она смотрела в окно, не видя ни города, ни людей, ни гор, — перед глазами стояло только его лицо. Белые волосы, голубые глаза, волчья улыбка. Скоро. Совсем скоро она увидит его.

Карета остановилась. Дверца распахнулась, и Лианна вышла. У входа в часовню, под каменной аркой, увитой белыми цветами, стоял её отец.

Граф Корвейский был бледен, но держался прямо, опираясь на тяжёлую трость с серебряным навершием. Его лицо, изрезанное шрамами, было серьёзным, но в глазах — тех самых, холодных и острых, — Лианна увидела то, чего никогда не видела раньше. Гордость. И нежность. И что-то ещё, похожее на сожаление.

— Отец, — прошептала она, подходя ближе.

— Ты прекрасна, — произнёс он, и его голос, обычно скрипучий и суровый, дрогнул. — Вся в мать.

Лианна взяла его под руку. Она почувствовала, как он напряжён, как тяжело ему стоять, как дрожат его пальцы на навершии трости. Но он держался. Держался ради неё.

— Ты сможешь? — тихо спросила она.

— Ради тебя — смогу, — ответил граф. — Я не упущу шанса вести дочь к алтарю. Даже если для этого придётся ползти.

Створки часовни распахнулись, и на Лианну пахнуло теплом, смешанным с запахом ладана, воска и свежих цветов. Она замерла на пороге, не в силах сделать первый шаг, и отец, почувствовав её нерешительность, легонько сжал её руку, лежавшую на его локте.

— Смелее, — прошептал он, не поворачивая головы. — Ты — Корвейская.

А Корвейские не отступают.

Она глубоко вдохнула — и шагнула вперёд.

Часовня была убрана торжественной, почти суровой роскошью, какая бывает только в старинных храмах, помнящих сотни обрядов и тысячи молитв. Высокие каменные своды уходили вверх, теряясь в полумраке, и там, наверху, сквозь узкие окна-розы струился свет — мягкий, рассеянный, окрашенный витражами в глубокие синие, алые и золотые тона. Эти цветные лучи ложились на каменный пол длинными дрожащими полосами, и казалось, что по плитам разлита невидимая река из света.

Стены часовни были сложены из тёмного, отполированного временем камня. На них висели старинные гобелены — сцены из легенд Верлорна: волк, бегущий по лунному следу; королева, принимающая корону из дубовых ветвей; битва, в которой люди и волки сражаются плечом к плечу. Гобелены были вытканы так искусно, что при движении света фигуры на них, казалось, оживали — то ли дышали, то ли перешёптывались.

Вдоль стен, в высоких кованых канделябрах, горели свечи. Их были сотни — тонкие, восковые, они потрескивали, и их пламя дрожало, как живое. Пахло ладаном, который курился в серебряной кадильнице у алтаря, и этот запах смешивался с ароматом белых цветов — лилий и жасмина, — которыми были убраны скамьи и ступени. Гирлянды из остролиста, перевитые серебряными лентами, свисали с каменных арок, и в их зелени поблёскивали капли то ли росы, то ли растопленного воска.